В покоях Валиде Эметуллах султан было тихо. Тяжелые парчовые шторы едва пропускали бледный свет, оставляя комнату в полумраке, который так любила пожилая могущественная султанша. Воздух был пропитан запахом сухих роз и мирры — запахом власти, которая уже успела состариться.
Айше-султан вошла без приглашения, позволив себе ту маленькую дерзость, на которую имела право лишь любимая внучка. Она была прекрасна, как горный цветок, но сейчас ее лицо покрывала бледность, а в глазах застыла мольба.
— Валиде... — начала она, припадая губами к руке Эметуллах султан, но та сразу же почувствовала дрожь в этих пальцах.
— Что случилось, дитя мое? Ты приехала не для утреннего кофе, — голос Эметуллах султан звучал ровно, как струна, натянутая веками дворцовых интриг.
Айше султан выпрямилась. Слова давались ей с трудом, словно каждый слог резал горло.
— Валиде…я пришла просить Вас. Это касается моих братьев.
Валиде султан чуть приподняла бровь, но промолчала, позволяя внучке высказаться. Тишина давила на уши.
— Они совсем дети... — голос Айше султан дрогнул. — Их разлучили с матерями. Осман был совсем маленьким когда его мать отправили в ссылку во дворец плача. Я понимаю закон, понимаю традиции, но их матери... они плачут каждую ночь. А мальчики... они боятся здесь. Они не видят ласки. — Она сделала шаг вперед, сложив руки на груди в умоляющем жесте. — Отправьте их снова в Старый дворец. Хотя бы на время. Пусть они еще побудут с матерями, когда повелитель уедет по государственным делам. Он ведь иногда отлучается из дворца.
Эметуллах Султан, носившая титул Валиде уже много лет, медленно поставила чашку с кофе на низкий столик. Звук фарфора показался Айше оглушительным.
— Ты просишь меня отправить шехзаде в Старый дворец? — переспросила Эметуллах султан тихо, но в этом шепоте уже звенела сталь.
— Да, Валиде. Умоляю Вас. Мой супруг Нуман сказал мне, что наш повелитель собирается на днях отлучится в Эдирне.
Наступила долгая пауза. Валиде Эметуллах Султан смотрела на внучку с выражением, в котором смешались жалость к ее наивности и суровая решимость.
— Ты думаешь, я их не люблю? — наконец спросила Валиде. — Думаешь, мое сердце не болит? Но дворец — это не место для жалости, Айше. Это место для стали.
— Я не понимаю... — прошептала Айше.
— Ты прекрасно все понимаешь, — перебила ее бабушка, поднимаясь. Ее стан оставался прямым, несмотря на годы. — Мальчики — шехзаде. Они — будущие султаны или будущие покойники. И то, и другое решается здесь, в Топкапы, а не в Старом дворце, где от тоски по сыну мать может нашептать ему лишнего или привить ненужную мягкость.
— Но они же дети моего отца! — воскликнула Айше, впервые позволяя себе повысить голос.
— Именно поэтому они здесь! — отрезала Валиде, и ее глаза сверкнули. — Здесь, под моим присмотром. Если они останутся некоторое время в Старом дворце с матерями, они станут ягнятами. А ягнят, дитя мое, режут первыми, когда начинается борьба за трон. Или ты хочешь, чтобы их головы принесли тебе в корзине не дай Аллах когда узнают об их отлучении из дворца?
Айше отшатнулась, словно бабушка ударила ее.
— Я хочу, чтобы они были живы и счастливы...
— Счастье шехзаде — в тени трона или на самом троне. Третьего не дано. — Валиде Султан шагнула к внучке и взяла ее за подбородок, заставляя смотреть себе в глаза. — Послушай меня, девочка. Я знаю, твое сердце разрывается от их слез. Но если я сейчас отправлю их обратно к матерям, пока повелитель в Эдирне будет, то шпионы Ибрагима могут узнать об этом и знаешь тогда что будет. Наш повелитель запрет их навсегда или не дай Аллах казнит. Я видела уже как из жалости к Шехзаде и их матерям были бунты. Пришлось даже казнить одну из матерей Шехзаде. И тогда никто не сможет защитить ни тебя, ни твоих братьев, когда придет буря. Отказ, который ты слышишь сейчас — это не жестокость. Это защита.
Айше-султан опустила глаза. По щеке скатилась одна-единственная слеза, которую она не успела смахнуть.
— Значит, нет? — прошептала она.
— Нет, — твердо ответила Эметуллах султан , отпуская ее лицо. — А теперь вытри слезы и прикажи подать кофе. Твои братья останутся здесь. И ты будешь улыбаться им сегодня за ужином, чтобы они видели: их сестра сильна. Потому что мы, женщины династии, не имеем права показывать, как нам больно. Ступай.
Айше-султан, чувствуя, как внутри рушится последняя надежда, склонила голову в поклоне и вышла. За ее спиной Валиде Эметуллах султан медленно опустилась на подушки, прикрыв глаза, чтобы скрыть собственную боль, которую она никогда и никому не покажет.
Коридоры Топкапы тонули в синеве ночи. Стражи у дверей султана, завидев приближающуюся фигуру, бесшумно склонили головы и расступились.
Двери в покои падишаха открылись без скрипа, с той идеальной плавностью, на которую способны лишь дворцовые мастера. Внутри горел неяркий свет — повелитель не любил свечей, предпочитая масляные лампы, чей мягкий огонь не резал глаза после долгого дня чтения докладов и бесконечных диванов.
Падишах сидел у низкого столика. На нем была простая, но богатая домашняя одежда из темно-синего атласа, расшитая серебряной нитью. Перед ним лежали бумаги, но взгляд падишаха был устремлен не в них, а на пляшущее пламя лампы. Мысли его витали далеко.
— Мой повелитель не спит? — голос Михришах прозвучал тихо, но бархатисто, заполнив собой всю комнату.
Падишах поднял голову. Его лицо, тронутое усталостью, смягчилось при виде фаворитки. Она была прекрасна в этот вечер: светлые волосы, собранные в небрежный, но продуманный узел, ниспадали на плечи тонкими прядями; простое, на первый взгляд, платье из тяжелого зеленого шелка облегало фигуру, оставляя открытой лишь изящную шею, на которой поблескивала единственная сапфировая подвеска — его недавний подарок.
— Для тебя я всегда не сплю, — ответил султан, отодвигая бумаги в сторону. Жест, говоривший о многом: государство подождет.
Михришах приблизилась плавно, как вода подходит к берегу. Она опустилась на подушки рядом с ним, но не слишком близко, сохраняя ту тонкую грань между доступностью и почтением, которую так ценил падишах.
— Я принесла тебе спокойствие, — прошептала она, протягивая руки и касаясь его висков кончиками пальцев. — Ты слишком много думаешь, мой лев. Я вижу эти складки между бровей.
Султан Ахмед прикрыл глаза, отдаваясь ее прикосновениям. Массаж висков, легкий, почти невесомый, заставил мышцы расслабиться впервые за весь день.
— Диван сегодня был тяжелым, — выдохнул он. — Эти визири думают, что я мешок с золотом, который можно трясти бесконечно. Война требует денег, народ требует хлеба, а казна требует чуда.
— У моего повелителя нет нужды искать чудеса, — тихо ответила Михришах, ее пальцы скользнули ниже, массируя шею. — Чудо — это он сам. Просто люди забывают, с кем имеют дело. Им стоит напомнить.
Султан Ахмед открыл глаза и посмотрел на нее. В этом взгляде читалось нечто большее, чем просто благодарность за прикосновения. Михришах умела говорить то, что он хотел слышать. Она не ныла, не жаловалась на жизнь в гареме, не просила подарков. Она была тихой гаванью, где его величие не ставилось под сомнение.
— Ты пахнешь жасмином, — вдруг сказал он, меняя тему. — Это новый аромат?
— Ты заметил? — она улыбнулась уголками губ, и в этой улыбке мелькнуло торжество. — Я смешала его сама. Жасмин для покоя, немного амбры для страсти и капля розы... в память о нашей первой ночи.
Султан Ахмед усмехнулся, его рука легла на ее талию, притягивая ближе.
— Ты помнишь запах той ночи?
— Я помню каждое мгновение с тобой, повелитель. — Она подняла на него глаза, и в них действительно читалась абсолютная искренность. — Там, в гареме когда я ждала, когда другие смеялись надо мной, говоря, что падишах забыл меня, я закрывала глаза и вдыхала этот аромат. И знала — ты позовешь меня.
Лесть? Возможно. Но сказано это было с такой верой, что султан не мог не поверить. Он провел ладонью по ее волосам, заправляя выбившуюся прядь за ухо.
— Здесь, — эхом откликнулась Михришах.
Она склонила голову, коснувшись губами его руки, но это не было привычным поцелуем подданной. Это было обещание. Затем она поднялась, обошла столик и села уже с другой стороны, почти вплотную, положив голову ему на плечо.
— Расскажи мне о войне, — попросила она шепотом. — Не о налогах и казне. О том, что чувствует мой султан, когда думает о битвах.
Султан Ахмед удивленно посмотрел на нее. Ни одна женщина в гареме никогда не спрашивала его о чувствах. Им нужны были наряды, украшения, положение. А эта...
— Я чувствую... усталость, — признался он тихо, впервые за долгое время позволяя себе быть не только падишахом, но и просто мужчиной. — И гнев. На тех, кто не ценит мира, который я пытаюсь сохранить.
— Ты сохранишь его, — Михришах подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза. — Потому что ты — тень Аллаха на земле. А тени не отступают перед светом.
В этот момент в ее взгляде мелькнуло нечто, чего падишах не заметил, поглощенный собственными мыслями — холодный, расчетливый огонек. Слова о «тени Аллаха» были произнесены не случайно. Она готовила почву. Если падишах начнет видеть в ней не просто женщину, а ту, кто понимает его божественную миссию, путь к статусу Хасеки станет короче.
Но вслух она сказала другое:
— Позволь мне остаться сегодня. Не как фаворитке, а как... просто женщине, которая согреет твою ночь.
Он кивнул, и Михришах, повинуясь этому безмолвному согласию, прильнула к нему теснее.
— Останься, — разрешил он, хотя оба знали, что разрешение здесь не требовалось.
За стенами покоев ветер гнал по небу облака, закрывая луну. А внутри, в теплом полумраке, вторая фаворитка султана делала очередной шаг к вершине, о которой мечтала каждую ночь в стенах гарема. И сегодняшний визит, столь невинный на первый взгляд, приблизил ее к цели чуть больше, чем любая откровенная близость.
Солнечный свет струился сквозь решетчатое окно, ложась золотистыми полосами на расшитые подушки и ковры ручной работы. В покоях Бану-хатун было тепло и тихо, лишь где-то в отдалении слышался плеск фонтана во внутреннем дворике.
Сама Бану-хатун полулежала на низком диване, облокотившись на гору подушек, расшитых серебряной нитью. Ее округлившийся живот уже заметно выделялся под тонкой тканью домашнего платья небесно-голубого цвета. На лбу выступила легкая испарина — последние месяцы давались ей нелегко, но сегодня был особенный день. Главная дворцовая повитуха, старая и опытная Кевсер-ханым, наконец удостоила ее визитом.
Кевсер-ханым была легендой гарема. Сухая, сгорбленная годами, но с удивительно зоркими глазами и чуткими пальцами, она приняла не одного шехзаде и не одну султаншу. Ее слово значило больше, чем мнение любого придворного лекаря.
— Расслабься, госпожа,-прошамкала старуха, жестом приказывая служанкам отойти. — Дыши ровно. Шумное дыхание мешает слушать.
Бану-хатун послушно выдохнула, вцепившись пальцами в край подушки. Сердце колотилось где-то в горле. От того, что скажет эта женщина, зависело все. Ее положение в гареме, взгляд султана, будущее...
Кевсер-ханым опустилась на колени перед диваном. Ее прохладные, сухие пальцы легли на округлый живот, сначала осторожно, потом увереннее. Она водила ладонями по коже, слегка надавливая, склоняя голову то вправо, то влево, словно прислушиваясь к чему-то, недоступному обычному слуху.
Тишина длилась бесконечно. Бану-хатун закусила губу. Младшая служанка, застывшая у дверей, даже дышать боялась.
— Хм... — протянула повитуха, и у Бану сердце ушло в пятки.
Но Кевсер-ханым вдруг улыбнулась. Редкая улыбка на ее морщинистом лице появилась неожиданно, осветив его теплом, словно луч солнца пробился сквозь тучи.
— Ну, госпожа,-голос старухи дрогнул от скрытого торжества. — Можешь радоваться.
— Что? — выдохнула Бану-хатун, боясь поверить.
— Плод здоров, — Кевсер-ханым убрала руки и промокнула их поданной служанкой салфеткой, но взгляд ее оставался на животе фаворитки. — Крепкий. Большой. Слышно, как сердце бьется — сильное, ровное, как у воина.
Она помолчала мгновение, наслаждаясь моментом, и добавила, хитро прищурившись:
— А по тому, как он толкается... ох, госпожа, этот ребенок ножками работает так, будто уже сейчас хочет править миром. Такое бывает только у мальчиков. Иншаллах, будет шехзаде.
Воздух в комнате словно зазвенел.
Бану-хатун замерла, боясь спугнуть удачу. Потом до нее дошел смысл сказанного. Мальчик. Она носит мальчика.
— Иншаллах... — прошептала она одними губами, и слезы хлынули из глаз. Слезы облегчения, счастья и надежды.
Кевсер-ханым, повидавшая на своем веку тысячи таких слез, одобрительно кивнула.
— Плачь, госпожа, плачь. Слезы беременной — это милость Аллаха. Они очищают душу перед великим событием. — Она тяжело поднялась с колен, опираясь на протянутую руку служанки. — Но запомни мои слова. Носить шехзаде — великая честь и великая ноша. Теперь ты должна беречь себя пуще глазу. Никаких резких движений, никаких холодных напитков, никаких переживаний. — Она погрозила сухим пальцем. — Если с мальчиком что-то случится, падишах с меня голову снимет, но сначала я с тебя сниму, поняла?
Бану-хатун, сквозь слезы, рассмеялась — нервно, счастливо.
— Я поняла, Кевсер-ханым. Обещаю.
— То-то же. — Повитуха уже направлялась к выходу, но у дверей обернулась. — Кормить тебя будут теперь по-особому. Я скажу на кухне. И пусть эта безрукая, — кивок в сторону служанки, — массирует тебе ноги каждый вечер. Отеки при большом плоде — дело обычное, но запускать нельзя.
— Я все запомнила, — Бану-хатун прижала ладони к животу, чувствуя, как под ними бьется новая жизнь. Та самая, которая только что получила имя. Мальчик. Шехзаде.
Когда дверь за повитухой закрылась, она откинулась на подушки, глядя в расписной потолок. Сердце колотилось где-то в горле. Мысли путались.
Мальчик.
Теперь все изменится. Султан будет смотреть на нее иначе. Другие фаворитки будут завидовать еще сильнее. Валиде-султан... ох, Валиде-султан — это отдельный разговор. Будет ли она рада? Ведь это угроза для ее внуков
Но сейчас, в эту минуту, Бану-хатун запретила себе думать о плохом. Она просто гладила свой живот и шептала, обращаясь к тому, кто там, внутри:
— Ты слышишь, маленький? Ты будешь шехзаде. Ты будешь сильным, как твой отец. И я никому не дам тебя в обиду. Никому.
За окном, во дворике гарема, громко запела птица, и Бану-хатун улыбнулась, принимая это за добрый знак.
Район лавок за пределами дворца, поздний вечер. Несколько дней спустя.
Гюльшах куталась в простой темный плащ, стараясь слиться с тенями узких улочек Стамбула. Сердце колотилось где-то в горле, грозя выпрыгнуть. Если кто-то узнает, если кто-то увидит... Во дворце за такое не просто выгоняют — за такое убивают. Медленно и с особой жестокостью.
Но приказ госпожи — закон. А Бану-хатун, носящая под сердцем будущего шехзаде, сейчас имела право приказывать.
Гюльшах уже третий раз обходила этот квартал, прежде чем решилась войти в нужную дверь. Лавка старого Абдул-Керима находилась в самом конце кривого переулка, где днем торговали специями, а ночью — совсем другими товарами. Ни вывески, ни опознавательных знаков. Только потемневшая от времени дверь да едва уловимый запах трав, который не могли перебить даже нечистоты, текущие по сточной канаве.
Она постучала условленным стуком — три быстрых, два медленных. Дверь приоткрылась сразу, словно за ней ждали.
Внутри было темно, лишь в углу теплилась масляная лампа, выхватывая из мрака морщинистое лицо старика с живыми, цепкими глазами. Абдул-Керим торговал снадобьями для гарема всю свою долгую жизнь. Он знал цену молчанию и цену страху.
— С чем пришла, дочка? — голос у него оказался неожиданно мягким, даже ласковым. Это было страшнее грубости.
Гюльшах сглотнула ком в горле. Язык не слушался.
— Мне нужно... — она запнулась, подбирая слова, которым ее научила госпожа. — То, что останавливает воду, прежде чем она прольется на землю.
Старик прищурился, разглядывая ее. Слишком молода, слишком испугана. Не для себя просит.
— Для госпожи? — спросил он прямо, без обиняков. — Которая уже носит?
Гюльшах вздрогнула. От этого человека нельзя было ничего скрыть.
— Не твое дело, старик, — выдавила она, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Тебе платят за товар, а не за вопросы.
Абдул-Керим усмехнулся беззубым ртом, но спорить не стал. Он ушел в темноту, в глубину лавки, и долго там чем-то гремел, перебирал склянки, шуршал мешочками. Гюльшах стояла, боясь пошевелиться, и считала удары сердца.
Наконец он вернулся, неся в руках маленький глиняный флакон, запечатанный темным воском. На свету масляной лампы флакон казался зловещим, словно впитавшим в себя всю тьму этого места.
— Вот, — старик протянул его Гюльшах, но когда она потянулась, не отдал, удерживая за краешек. — Слушай меня внимательно, дочка. От этого не слепнут и не умирают. Но запомни правила.
Гюльшах замерла, впитывая каждое слово.
— Каждое утро, натощак, три капли в воду или в молоко. Не больше. Перед тем, как придет повелитель — обязательно. Но если она передумает, если захочет снова понести — питье нужно бросить за три луны до того. Иначе навсегда останется сухой землей. Поняла?
— Поняла, — прошептала Гюльшах.
— И еще, — старик наконец отпустил флакон, и Гюльшах спрятала его в складках плаща, подальше от чужих глаз. — Если она уже носит, если кровь внутри уже завязалась в узелок новой жизни — это зелье не для нее. Оно для тех, кто не хочет, а не для тех, кто хочет избавиться. Ты понимаешь разницу?
Гюльшах кивнула. Бану-хатун объяснила ей все четко. Она носит шехзаде, этого достаточно, чтобы обеспечить ее будущее на годы вперед. Беременность других фавориток это угроза для ребенка Бану хатун. А если во дворце узнают, что она пытается контролировать плодовитость... Но об этом думать было слишком страшно.
— Сколько? — спросила Гюльшах, доставая кошель.
— Дороже, чем ты думаешь, — усмехнулся старик, назвав цену.
Гюльшах ахнула про себя. Это было почти все, что Бану-хатун смогла собрать из своих тайных запасов. Но выбора не было. Она отсчитала монеты, чувствуя, как они прожигают ладонь.
Уже у двери, когда она взялась за холодную ручку, голос старика остановил ее:
— Дочка.
Она обернулась.
— Ты ничего у меня не брала, — тихо сказал Абдул-Керим. — И меня не видела. Если придут с вопросами, я скажу, что ты покупала шафран для кухни валиде. Но если твою госпожу поймают — ты умрешь первой. Потому что ты знаешь. Помни об этом.
Гюльшах выскользнула в ночь, и холодный воздух ударил в лицо, смешиваясь с ужасом, который сковал грудь.
Обратный путь во дворец показался бесконечным. Каждый стражник, каждый случайный прохожий казался соглядатаем. Она прижимала флакон к телу, чувствуя его холод даже через ткань плаща, и молилась всем святым, чтобы никто не остановил, не спросил, не обыскал.
Когда она наконец проскользнула в потайную калитку, которую ей оставила подкупленная служанка, ноги подкосились. Прислонившись к холодной стене, Гюльшах перевела дух. В руке, сжимающей флакон, предательски дрожали пальцы.
В покоях Бану-хатун горел свет. Госпожа ждала.
Гюльшах вошла, бесшумно ступая по коврам, и протянула флакон. Бану-хатун взяла его, повертела в руках, рассматривая при свете свечи. На ее красивом лице не дрогнул ни один мускул. Только в глазах мелькнуло что-то темное, глубокое — то ли облегчение, то ли страх, то ли решимость.
— Ты никого не встретила? — спросила она тихо.
— Никого, госпожа.
— Ты ничего не говорила?
— Ни слова.
Бану-хатун кивнула, спрятала флакон в шкатулку с двойным дном и, достав кошель, бросила Гюльшах несколько монет — щедрая плата за молчание и риск.
— Забудь эту ночь, Гюльшах, — приказала она. — Ты ходила на рынок за сухофруктами для моих прихотей. Больше ничего не было.
— Да, госпожа, — Гюльшах склонила голову, пряча глаза. — Ничего не было.
-Вот и прекрасно, Гульшах. Теперь ни эта змея Михришах, ни Махпери, никто не забеременеет от моего султана. Я и только я буду рожать моего повелителю Шехзаде. Ступай, Гульшах.
Гульшах вышла в свою каморку и рухнула на жесткую постель, перед глазами все еще стоял тот темный флакон и тихий голос старика: «Если твою госпожу поймают — ты умрешь первой».
Гюльшах зажмурилась и натянула одеяло до подбородка, пытаясь унять дрожь. Во дворце Топкапы тайны были опаснее яда. А она только что стала обладательницей самой страшной тайны во всем гареме.
Вечер.
Тяжелые парчовые шторы были задернуты, скрывая наступающие сумерки за окнами. В покоях Эметуллах Валиде-султан царил тот особый уют, который бывает только в комнатах, где живут пожилые женщины, видевшие в своей жизни и великую власть, и великие потери. Воздух был напоен ароматом сухих роз, смешанным с тонким запахом кофе и сдобы.
Посередине комнаты, на низком круглом столике, был накрыт ужин. Не парадный, каким потчевали визирей и послов, а домашний, семейный. Расставлены были любимые блюда: долма с оливковым маслом для Айше, ягненок с рисом для подрастающих шехзаде и легкий суп для самой Валиде, которая в последнее время берегла желудок.
Айше-султан пришла первой, как и подобало взрослой внучке. Она поцеловала бабушке руку и опустилась на подушки по правую руку от нее, поправив тяжелые шелка платья.
— Ты сегодня бледна, — заметила Валиде, внимательно вглядываясь в лицо внучки. — Недосыпаешь?
— Все хорошо, бабушка, — улыбнулась Айше, но улыбка вышла натянутой.
Эметуллах султан хотела что-то добавить, но дверь распахнулась, и в покои вбежали вошли Шехзаде Махмуд и Шехзаде Осман.
— Валиде! — улыбнулся младший, бросаясь к бабушке и едва не сбивая с ног служанку с подносом.
— Осман! — старший брат дернул его за рукав. — должны сначала поцеловать руку!
Но Валиде султан уже раскрыла объятия, и оба мальчика утонули в них, наполняя комнату смехом. Лицо Эметуллах, обычно суровое и непроницаемое, разгладилось, словно по волшебству. Годы ушли. Осталась просто бабушка, обнимающая внуков.
— Мои львята, — прошептала она, целуя их в макушки. — Мои храбрые воины. Садитесь, садитесь. Вы, наверное, голодны как волчата?
— Мы всегда голодны! — важно заявил старший, Махмуд, усаживаясь с поистине королевским достоинством, которое так забавно смотрелось на детском лице.
Шехзаде Осман тут же потянулся к долме, но Айше мягко шлепнула его по руке.
— А где же «бисмилля»? — строго спросила она, но глаза ее смеялись. — И где твое терпение, будущий повелитель?
Мальчик смутился, сложил ладошки и что-то быстро прошептал, косясь на аппетитные кусочки. Валиде обменялась с Айше понимающим взглядом. Дети есть дети, даже если они носят титул шехзаде.
Ужин начался. Валиде собственноручно накладывала мальчикам еду, отбирая лучшие куски, приговаривая:
— Ешьте, ешьте. Это мясо молодого ягненка, оно даст вам силу. А рис — это ум, его нужно много, чтобы потом управлять империей.
— А сладкое будет? — с надеждой спросил Осман, с трудом прожевывая то, что считал «скучной едой».
— Будет, — пообещала Валиде. — Но только после того, как съедите все.
Айше наблюдала за этой сценой с затаенной грустью. Мальчики были такими беззаботными сейчас, в тепле бабушкиных покоев. Но она знала, что ждет их за стенами этих покоев. Знала, какая жестокая игра начнется, когда они подрастут. И от этого знания сердце сжималось.
— Ты не ешь, сестра, — заметил Махмуд , отрываясь от своей тарелки. — Тебе не нравится?
— Нравится, милый, — Айше потрепала его по голове. — Я просто смотрю на вас и радуюсь.
— А почему у тебя глаза мокрые? — не унимался мальчик.
Валиде султан бросила быстрый, предостерегающий взгляд на внучку. Айше моргнула, прогоняя навернувшиеся слезы.
— Это от лука, — нашлась она. — В долме много лука, он щиплет глаза.
— А мне не щиплет! — похвастался Осман. — Я сильный!
— Ты самый сильный, — согласилась Валиде султан, и мальчик довольно запихивал в рот очередную ложку риса.
Когда с основными блюдами было покончено и служанки внесли десерт. Горы рахат-лукума, медовые соты с орехами, тончайшие слоеные пахлаву и, конечно, любимое лакомство мальчиков — засахаренные фрукты.
Глаза у шехзаде загорелись.
— Можно мне вон ту, самую большую? — Осман тянулся к засахаренному персику.
Айше пила кофе маленькими глотками, наблюдая, как братья сражаются за право обладать последней пахлавой. Валиде, заметив отсутствующий взгляд внучки, тронула ее за руку.
— Ты о чем-то думаешь, — это был не вопрос, а утверждение.
— Я думаю о том, — тихо ответила Айше, — как мало им нужно для счастья. Сладкое, бабушкина ласка, возможность просто быть детьми. А завтра они снова уйдут в свои классы, к учителям, к изучению законов и Корана, к фехтованию... И это правильно. Но сердце...
— Сердце матери, — мягко закончила Валиде. — Ты им как мать. Я знаю это чувство. — Пора им спать, — сказала Валиде и хлопнула в ладоши, подзывая служанок которые ждали за дверью.
— Не хотим спать! — пробормотал Осман
— Приходите завтра, — велела Валиде мальчикам, целуя каждого на прощание. — Я проверю, как вы выучили суры.
— Придем, валиде,-зевнул Махмуд
Дверь закрылась, и в комнате вдруг стало очень тихо. Только потрескивала свеча да позвякивали чашки, которые убирали служанки.
Айше сидела неподвижно, глядя на опустевшие подушки, где только что сидели мальчики.
— Валиде , — тихо сказала она, не оборачиваясь. — Я понимаю, почему Вы отказали мне тогда. Почему не отпустили их к матерям.
Валиде молчала, ожидая продолжения.
— Они должны быть здесь. Под защитой. Я вижу, как Вы на них смотрите, и понимаю... Вы их любишь. По-настоящему.
— Люблю, — просто ответила Эметуллах султан . — Потому и не отпустила. Здесь я могу их уберечь. Там, в Старом дворце, их сожрали бы интриги матерей.
Айше наконец повернулась. В ее глазах стояли слезы, но теперь это были не слезы боли, а слезы благодарности.
— Спасибо Вам, валиде. За то, что бережете их. За то, что бережете нас всех.
Валиде Эметуллах султан вздохнула, протянула руку и погладила внучку по щеке. Жест удивительно нежный для женщины, которую весь дворец боялся как огня.
— Ты моя кровь, — сказала она просто. — Вы все моя кровь. А за свою кровь я глотку перегрызу любому. Даже сыну повелителю если придется, если не дай Аллах он отдаст приказ. Но, наш повелитель любит своих племянников.
— Знаю, — ответила Айше султан.
-А теперь иди спать. Завтра новый день, и он принесет новые заботы. А пока — мы вместе, и это главное.
За окнами Топкапы сгущалась ночь, укрывая дворец своим темным покрывалом. А в покоях Валиде-султан еще долго горел свет — бабушка и внучка сидели молча, наслаждаясь редкими минутами тишины и покоя посреди бурного моря дворцовой жизни.