Хлопнула тяжёлая дверь суда, но этот звук показался Алине тише, чем тот оглушительный треск, с которым только что разлетелось на осколки её сердце. Она стояла на верхней ступеньке, вцепившись в холодные перила, и не могла сделать вдох. Солнце светило нестерпимо ярко, резало глаза, хотя на душе была глухая, промозглая полночь.
Развели. Это слово било в виски тупой, ноющей болью. Как дальше жить? Как переставить ноги и пойти туда, в эту самую «дальше», если там, в этой жизни, больше нет Славы? Всё внутри кипело от обиды и непонимания.
Каким же чёрствым он оказался. Эта мысль жгла калёным железом. Ведь она его до сих пор любит. Любит до дрожи, до спазма в горле. И разве она просила о чём-то невозможном? Всего лишь неделя, всего несколько дней, чтобы поговорить, чтобы достучаться до него, объяснить, что дело не в деньгах и не в принципах, а в его друге детства, Викторе. Виктор, который вырастил её сына, который был рядом, когда Слава ещё только робко поглядывал на неё со стороны. Неужели прошлое ничего не значит? Неужели можно вот так, одним росчерком пера, перечеркнуть три года их счастья и двадцать лет мужской дружбы?
Алина представила его лицо в зале суда — каменное, непроницаемое. Она ловила его взгляд, пытаясь найти в нём хоть искру сомнения, хоть тень той нежности, что была между ними. Но он смотрел сквозь неё, словно она была чужим человеком. Судья даже не дал им времени на примирение — стандартная процедура при обоюдном согласии. Обоюдном! Боже, какая насмешка. Её согласие было вынужденным, вырванным под натиском его глухой стены.
Сейчас он выйдет. Соберёт свои вещи — книги, любимую кружку, старый свитер, который она подарила ему на первый Новый год, — и уедет к своим родителям. В пустоту. В никуда.
Перед самым выходом из здания, уже в дверях, он обернулся и бросил коротко: «Квартиру не трону, живите. Претендовать не буду». Сказал и ушёл, чеканя шаг по мраморному полу.
Алина горько усмехнулась, глядя ему вслед, а потом, не в силах больше сдерживать комок горечи, рвущийся наружу, выкрикнула в опустевший вестибюль:
— Благородный, блин! — Голос её сорвался, прозвучал сипло и зло. — Лучше бы добрый был. Лучше бы просто человеком был!
Слёзы, которые она сдерживала весь этот адский час, наконец хлынули из глаз, когда она вышла на крыльцо. Она села на скамейку, спрятав лицо в ладони, и сквозь пальцы, сквозь всхлипывания, в голове вспыхивали картины прошлого, такие яркие и невыносимо сладкие.
Три года назад. Свадьба. Она в белом платье, он — счастливый, смотрит только на неё. Как же всё было красиво! Они знали друг друга давно, но чувства вспыхнули неожиданно, когда она уже была за Виктором. Да, неловко, да, сложно. Но тогда три года назад, Слава поступил, как ей казалось, по-рыцарски. Пришёл к другу детства и сказал прямо: «Вить, я люблю Алину. Если между вами всё кончено, я хочу быть с ней. Ты позволишь?»
Алина тогда была поражена его честностью. Да и Виктор, который уже давно остыл к ней и, как выяснилось, крутил новый роман, только рукой махнул. «Бери, — сказал, — я не против. Мы уже чужие». Всё было по-честному, по-мужски. Развелись они с Виктором мирно, без скандалов, договорившись, что сын Тимофей остаётся с ней, а отец будет помогать деньгами. Виктор исправно платил алименты, забирал мальчика на выходные, и всё, казалось, были счастливы. Она, Слава и Виктор, который быстро женился во второй раз и был поглощён новой семьёй.
Так почему же сейчас, когда Виктор, старый друг, попал в беду, почему её Слава превратился в этого чужого, жестокого человека? Неужели дружба измеряется только хорошими временами?
Алина подняла заплаканные глаза к небу. Из здания суда вышел Слава с небольшой дорожной сумкой. Он не смотрел в её сторону. Сел в машину, даже не взглянув на скамейку, где она сидела, и уехал.
В этот момент внутри у Алины что-то оборвалось окончательно. Любовь, обида, злость — всё смешалось в горький коктейль под названием «пустота». Осталась только гулкая тишина и вопрос, который, казалось, высечен на камне: как теперь жить с этой болью?
Два года брака со Славой пролетели как один миг, заполненный тихим семейным счастьем.
Звонок раздался поздним вечером. Трубку взял Слава, побледнел так, что Алина бросила утюг и подбежала к нему.
— Витька… в реанимации. Авария, — голос Славы сел, превратившись в хрип.
Дальше было как в тумане: больница, запах коридоров, лица врачей, которые не обещали ничего хорошего. Позвоночник. Тяжелейшая травма. Виктор выжил, но врачи развели руками: вряд ли будет ходить. Вторая жена Виктора, молодая и шумная, продержалась ровно две недели. Приходила, мямлила про «тяжёлую ношу», а потом исчезла навсегда, даже не попрощавшись.
Алина смотрела на Славу, который сидел на кухне, сжимая виски, и в её душе не было сомнений.
— Слава, мы забираем его к себе. У нас большая квартира. Я буду ухаживать.
— Ты с ума сошла? — он вскинул на неё красные, воспалённые глаза. — Это инвалид на всю жизнь. Это каторга!
— Это отец моего ребёнка. И твой друг детства, — отрезала она так жёстко, что Слава замолчал.
Виктора привезли через неделю. То, что Алина увидела, разорвало ей сердце. Сильный, весёлый мужчина, который когда-то держал на руках их сына, превратился в беспомощное тело, прикованное к постели. В его глазах застыла такая бездна отчаяния, что Алина, оставшись с ним наедине в первый вечер, взяла его за руку и сказала:
— Не смей сдаваться, Витя. Слышишь? Мы вытащим тебя. Мы же семья.
Год ада и маленьких побед. Алина превратилась в ангела-хранителя, медсестру, сиделку и мать в одном лице. Она научилась делать массаж, ставить уколы, водить Виктора в туалет, мыть его, кормить, переворачивать по ночам, чтобы не было пролежней. Возила на процедуры, собирала деньги на реабилитацию, часами сидела в очередях, чтобы выбить новое лекарство. Она выматывалась так, что по ночам падала в кровать без сил, но когда Виктор впервые за долгие месяцы пошевелил пальцем ноги, она рыдала от счастья, стоя на коленях перед его кроватью.
— Видишь! Видишь, Витя! Получилось! — кричала она сквозь слёзы, а он смотрел на неё с такой благодарностью и такой болью, что у неё сердце щемило. «Спасибо, Линка. Прости меня за всё», — прошептал он тогда. «Глупый, — ответила она, вытирая слёзы. — За что? Мы же люди. Живи».
И Виктор оживал. Медленно, но верно. Начал садиться, опираясь на подушки. Сам брал ложку. Даже пытался шутить, когда Алина заходила в комнату.
Слава… Сначала он помогал. Алина помнит это с умилением и горечью. Как они вдвоём, пыхтя, переворачивали Виктора, чтобы сменить постель. Как Слава выносил друга на балкон, усаживал в кресло, и они молча курили, глядя на закат. Казалось, беда сплотила их, стёрла ту старую обиду. Но шли месяцы, и что-то надломилось в Славе.
Он стал приходить с работы всё позже. Перестал заходить в комнату к Виктору. Обедал на кухне один, уткнувшись в телефон, а когда Алина просила помочь перестелить бельё, раздражённо отмахивался: «Я устал. Ты же сама хотела эту обузу, вот и крутись».
А потом грянул гром. Слава вошёл на кухню, где Алина пересчитывала бюджет, откладывая на очередной курс массажа, и бросил:
— Всё. Хватит. Я нашёл интернат. Неплохой, государственный. Сдадим его туда и заживём нормально.
Алина замерла, не веря своим ушам.
— Ты что несёшь? — тихо спросила она, боясь повысить голос, чтобы не разбудить Виктора и сына.
— То и несу! — взорвался Слава. — Год! Целый год мы живём не своей жизнью! Я не помню, когда в последний раз мы были вдвоём! Я прихожу с работы, а ты спишь в его комнате! Ты мать ему, что ли?!
— Он отец моего сына! — Алина вскочила, сжимая кулаки. — Ты предлагаешь выкинуть человека, как старую вещь, в казённый дом, где за ним никто смотреть не будет?!
— У него есть пенсия!
— Пенсия копейки! А деньги на квартиру, что он копил, мы уже почти все потратили на реабилитацию! Если мы прекратим сейчас, всё пойдёт насмарку! Ещё немного, он встанет, Слава! Я чувствую!
— Чувствуешь? — Слава усмехнулся, и в этой усмешке было столько яда, что Алина отшатнулась. — А меня ты чувствуешь? Мне плевать, встанет он или нет! Я хочу жить! Хочу жену, а не сиделку для своего бывшего друга!
Алина смотрела на него и не узнавала. Где тот честный, любящий мужчина, который три года назад просил у Виктора разрешения жениться на ней? Где тот, кто рыдал у больничной койки? Перед ней стоял чужой, озлобленный человек.
— Деньги кончились, — отчеканила Алина. — Процедуры надо оплачивать.
— Я не дам ни копейки! — рявкнул Слава. — Он мне никто! Бывший друг! Пусть государство о нём заботится! А ты выбирай: или я, или он и твоя дурацкая жалость!
Она выбрала. Выбрала даже не думая. Потому что в комнате за стеной спал человек, который доверился ей, который смотрел на неё с надеждой. И сын Тимофей, который каждое утро бежал к папе показывать рисунки.
Развод был быстрым и страшным. Слава ушёл, хлопнув дверью, бросив напоследок: «Вы для меня теперь бывшие. Всё». Это слово «бывшие» — как приговор, как нож в спину — резануло по самому больному.
И вот сейчас Алина сидит на кухне при тусклом свете ночника. Перед ней счёта за коммуналку, рецепты на лекарства, расписание занятий для Виктора на завтра. Зарплата библиотекаря — мизер. Пенсия Виктора чуть больше. Денег хватит только на самое необходимое. О новом курсе реабилитации можно забыть.
В комнате скрипнула кровать. Алина вздрогнула, встала и пошла к Виктору. Он сидел, опираясь на подушки, и смотрел в окно на тёмный двор.
— Не спится? — тихо спросила она, поправляя ему одеяло.
— Лин, я всё слышал, — глухо сказал Виктор, не поворачивая головы. — Из-за меня он ушёл. Прости.
— Замолчи, — одёрнула его Алина. — Не смей. Ты здесь ни при чём.
— Он прав, — Виктор, наконец, повернулся. В его глазах блестели слёзы. — Я обуза. Отвези меня в этот интернат. Я не хочу ломать тебе жизнь.
— Мою жизнь уже сломали. Но не ты, — твёрдо сказала Алина, садясь на край кровати. — Ты меня слышишь, Витя? Ты — мой крест? Нет. Ты — отец моего сына. Ты — мой друг. И я не брошу тебя, даже если весь мир отвернётся.
Виктор сжал её руку своей, всё ещё слабой, но живой рукой. И в этом пожатии было столько силы, что Алина почувствовала, как в груди разгорается маленький огонёк надежды.
Вот только мысли о Славе не отпускали. Она любит его. Любит до боли, до скрежета зубовного. Каждую ночь, засыпая, она представляет, как он войдёт в дверь, обнимет её и скажет: «Прости, я был дураком». Она знает, верит, что не такой уж он жестокосердный. Не мог человек, который честно спрашивал разрешения на любовь, превратиться в монстра. Это обида, ревность, усталость. Это пройдёт. Должно пройти.
— Ты о нём думаешь, — тихо сказал Виктор, будто прочитав её мысли.
— Он вернётся, Витя, — прошептала Алина, глядя в тёмное окно, за которым скрывался большой, равнодушный город. — Не может не вернуться. Ведь он любил нас. Обоих. Правда?
Она спрашивала не Виктора. Она спрашивала у ночи, у звёзд, у Бога. И ответа не было. Только тишина и стук её собственного уставшего, но всё ещё любящего сердца.