— Марина, ну ты сама подумай! Не чужие же люди просят!
— Дима, я уже думала. Ответ — нет.
— Ты вообще слышишь себя? — он говорил спокойно, но именно это спокойствие и выдавало, насколько он на самом деле злится.
— Слышу. И ты меня слышишь прекрасно.
Дмитрий вышел из комнаты, не хлопнув дверью. Это было даже хуже, чем если бы хлопнул.
Я осталась сидеть на краю кровати, глядя в окно. За стеклом шёл дождь — мелкий, упрямый, октябрьский. Такой, который не намочит насквозь, но и не прекратится до самого вечера.
Дочка Катя спала в своей комнате. Ей было пять лет, и она умела спать в любую погоду — это я унаследовала от неё или она от меня, уже не разберёшь.
Я думала о том, как мы с Димой познакомились в 2014-м, на работе. Он пришёл в нашу бухгалтерию с какими-то документами, задержался у моего стола дольше, чем требовалось, и спросил, не знаю ли я хорошего места, где можно пообедать поблизости. Я знала. Мы пошли вместе. Через год поженились.
Жили мы в съёмной квартире в Самаре — двушка на четвёртом этаже, окна во двор, соседи сверху с ребёнком, который, судя по звукам, гонял по комнате мяч с шести утра. Всё было как у всех. И копили мы как все — откладывали с каждой зарплаты, отказывались от лишнего, не ездили в отпуск дальше Тольятти к родителям. Пять лет откладывали.
К осени 2019-го на первый взнос почти хватало. Почти — это значит, ещё месяца три-четыре, и можно было идти в банк.
Именно тогда в жизни Димкиной младшей сестры Вики случилось то, что, по всей видимости, должно было случиться рано или поздно.
Вике было двадцать лет. Она работала продавцом-консультантом в магазине одежды, снимала комнату с подругой и, по словам Димы, «наконец-то взялась за ум». Взялась за ум она следующим образом: познакомилась с молодым человеком, бросила работу, потому что он попросил, и через три месяца объявила родителям, что им с Русланом нужна помощь — он открывает своё дело, денег пока нет, но через год всё вернут с процентами.
Людмила Ивановна, Димина мама, позвонила в субботу утром. Я как раз варила Кате овсянку.
— Мариночка, мы хотели бы с вами поговорить. Лично, — сказал она голосом, который означал: разговор будет долгий.
В воскресенье мы приехали к ним на Безымянку. Людмила Ивановна накрыла стол — пирог с мясом, салат, чай. Николай Петрович сидел в углу с газетой и в разговор не вступал. Это был его способ присутствовать, не участвуя.
Вика пришла позже, когда мы уже пили чай. Села, закинула ногу на ногу, начала листать телефон. Её Руслан не появился вообще.
— Вот видишь, какая ситуация, — говорила Людмила Ивановна, раскладывая передо мной какие-то распечатки. — Руслан — серьёзный молодой человек, у него есть план. Оборудование нужно купить, аренду оплатить первые полгода, пока раскрутится. Мы бы и сами дали, но ты же понимаешь — пенсия, и отец у нас уже не в той форме.
— А сумма какая? — спросила я.
Людмила Ивановна назвала.
Я помолчала секунду.
— Это почти всё, что мы накопили.
— Ну так не всё же! — сразу сказала она. — Часть же останется.
— Часть, которой на взнос не хватит.
— Мариночка, ну год же! Год, и вернут. Зато у Вики всё наладится, семья, дело — разве это не важно?
Вика при этих словах оторвалась от телефона и посмотрела на меня. Не просительно. Скорее — с лёгким любопытством, как смотрят на задачку, которую вот-вот решат.
Я отказала вежливо. Дима смотрел в сторону.
Дорогой домой он молчал. Катя заснула на заднем сиденье. За окном проплывали огни проспекта Металлургов.
— Ты могла бы хотя бы подумать, — сказал он наконец.
— Я думала. Я думала всё это время, пока мы ехали туда, пока сидели, пока ехали обратно.
— Это семья.
— Я знаю, что это семья, Дима. Это не меняет арифметики.
Дальше мы не разговаривали.
Следующие две недели звонила Людмила Ивановна — раз в два дня, иногда чаще. Дима не давил, но и не поддерживал. Он как будто застрял где-то посередине и не мог сдвинуться ни в одну сторону.
Я держалась. Не потому что мне было легко. Просто я очень хорошо помнила, как мы с Димой считали деньги в конце месяца, как я отказалась от нормального пальто и купила б/у в хорошем состоянии, как он не поехал на встречу одноклассников в Питере, потому что жалко было тратить на билеты. Я помнила это всё очень хорошо — каждый отказ, каждый раз, когда можно было, но мы не стали.
И потом в один вечер всё изменилось.
Был четверг. Катя уже спала, было около десяти. Дима разговаривал по телефону в прихожей — я слышала голос, но не слова. Потом замолчал. Потом вошёл в комнату.
Он сел на стул напротив меня. Лицо у него было странное — не злое и не расстроенное. Скорее растерянное.
— Руслан уехал, — сказал он.
— Куда?
— Мать говорит — к родственникам в Уфу. Вика ему позвонила вчера, он трубку не взял. Сегодня — телефон недоступен.
Я не сразу поняла, что именно он говорит. Потом поняла.
— Деньги, которые мать ему уже дала на оборудование — свои, не наши, — он взял. И уехал.
Я не знала, что сказать. Дима тоже молчал.
— Вика как? — спросила я наконец.
— Плачет. Мать с ней сидит. Отец звонил его родителям — те говорят, ничего не знают, сын взрослый.
Мы сидели в тишине. За стеной иногда пошевеливалась Катя во сне. В прихожей тикали настенные часы — их Диме подарила мать лет семь назад, он почему-то к ним привязался и всегда вешал на новом месте первыми.
— Марин, — сказал он.
— Да.
— Ты была права.
Я не ответила. Не потому что хотела добить — просто не знала, как отвечать на такое. Что тут говорить? «Я знаю»? «Ничего страшного»? Всё было бы неправдой в какую-то сторону.
— Мне жалко Вику, — сказала я честно. — Правда жалко.
Дима кивнул. Встал, подошёл, обнял меня за плечи. Постоял так.
Людмила Ивановна позвонила в следующую субботу. Голос у неё был другой — тихий, без прежней уверенности.
— Мариночка, Вика хочет получить профессию. Я записала её на курсы бухгалтерского учёта, там три модуля. На первые два деньги есть, на третий не хватает. Я просто хотела спросить — если не сложно, конечно.
Я слушала её и думала о том, что всего месяц назад этот же голос объяснял мне, что деньги нужны на «серьёзное дело» и «всё вернут с процентами». Теперь от того разговора не осталось ни слова.
— Людмила Ивановна, — сказала я спокойно. — Мы на следующей неделе подаём документы на ипотеку. Так что помочь не сможем. Я рада, что Вика займётся учёбой.
— Понимаю, — ответила та, помолчала и добавила: — Правильно делаете. Правильно.
Мы взяли ипотеку в ноябре 2019-го. Двушка на шестом этаже, новый дом, окна на парк. Катя первым делом потребовала, чтобы её комната была с обоями в цветочек.
Вика закончила курсы весной. Нашла работу в небольшой строительной фирме. Иногда приезжает в гости — привозит Кате раскраски и делает вид, что та история была давно и не с ней. Может, так и есть.
Дима как-то вечером, уже в нашей квартире, сказал:
— Знаешь, я тогда злился на тебя. По-настоящему злился.
— Я помню.
— И при этом где-то понимал, что ты права. Это было неприятное ощущение.
— Ещё бы.
Он засмеялся. Я тоже.
Катины обои с цветочком немного выцвели за эти годы — она всё никак не разрешает их переклеить. Говорит, что привыкла.