По традиции история прохождения

По традиции история прохождения

7 задания

Когда я впервые прочитала это задание, меня захлестнула такая волна раздражения, что захотелось захлопнуть ноутбук. «Перепиши сценарий». Какая чушь. Какая наивная, психологическая ерунда для тех, кто не понимает, что некоторые вещи не переписать. Папа не станет другим, если я сто раз это себе представлю. Эту сцену не переснять, потому что плёнка давно сгорела.

Но раздражение не уходило. Оно зудело под кожей весь день, выливалось в колкие замечания мужу, когда он пытался меня обнять, и в глухую стену, когда он хотел поговорить. «Отстань», — говорила я взглядом. «Не надо», — говорила моя спина, когда я отворачивалась к стене.

И вдруг меня осенило. Это чувство — оно же такое родное. Так я чувствовала себя всегда. Это злость маленькой девочки, которая стоит в коридоре и смотрит, как папа собирает чемодан. Или как он молчит за ужином, уткнувшись в газету. Или как он с грохотом ставит кружку, потому что я задала «глупый» вопрос.

Я злилась на задание, потому что оно требовало поверить в то, чего не было. А признаться себе в том, что этого не было — значило признать ту боль, которую я носила в себе годами. Но ещё страшнее было признать другое: я так привыкла к этому сценарию, что теперь не позволяю никому другому написать для меня новую историю. Я требую от мужа любви, но когда он её даёт — я не верю, бью по рукам и говорю: «Не надо, я не умею в это играть, в моём сценарии нет таких слов».

Я села писать. Сначала коряво, сквозь зубы. А потом слёзы потекли сами.

…Мне восемь лет. Я сижу на корточках в прихожей и завязываю шнурки. Мы собираемся в парк. В моей старой реальности папа уже кричал на маму из комнаты, и воздух пах грозой.

Но сейчас я режиссёр. Стоп. Снято. Давайте заново.

Солнце лежит квадратами на полу. Из кухни пахнет блинами. Я возюкаю шнурки, которые никак не хотят завязываться в бантик. И тут я слышу шаги. Папа подходит не тяжёлой, громкой походкой, а мягко. Он садится рядом со мной на корточки, прямо на пол, не боясь испачкать брюки.

— Давай помогу, — говорит он. Голос не металлический, а тёплый, чуть хриплый со сна.

Я молчу. В моей памяти он не говорит так. Но я позволяю себе поверить.

Его большие руки аккуратно, но неуклюже, по-мужски, завязывают бант. Он немного кривой, но крепкий.

— Готово, — улыбается он и смотрит мне в глаза. Прямо. Не скользит взглядом по стене. — Какая ты у меня красивая сегодня. Платье тебе очень идёт. Настоящая принцесса.

Я чувствую, как что-то горячее подступает к горлу.

— Пап, а мне куклу купишь? — спрашиваю я осторожно, боясь, что сейчас последует отказ.

— Конечно, — он треплет меня по голове. — Мы с мамой тебе сюрприз приготовили. Посмотри-ка на полку в прихожей.

Я оборачиваюсь. Там стоит большая коробка, перевязанная лентой. Я открываю её и вижу самую красивую куклу, которую когда-либо видела — с золотыми волосами и в бархатном платье.

— Спасибо! — я бросаюсь ему на шею, и он обнимает меня в ответ. Крепко. Надёжно. От него пахнет одеколоном и чуть-чуть табаком.

Из кухни выходит мама. Папа поднимается, подходит к ней и просто целует в щеку.

— Ты сегодня чудесно выглядишь, — говорит он ей просто, без пафоса. — Спасибо за завтрак.

Мама улыбается, чуть удивлённо, но счастливо. И мы идём в парк. Втроём. Я держу папу за руку, и его ладонь большая и сухая. Мне ничего не страшно.

Закрыв глаза, я прошептала: «Теперь у меня есть этот сценарий. И я могу жить по нему». Но слёзы душили. Это был уже не гнев, а что-то другое. Горечь пополам с облегчением. Стыд за то, что я вообще посмела это написать. И огромная, всепоглощающая тоска по тому, чего не случилось.

Я не могла успокоиться. Решила, что поеду к нему. В ту самую деревню. Выскажу всё. За сорок лет молчания, за холодность, за собранный чемодан.

Дорога была долгой. В голове я прокручивала речь обвинителя.

Но когда я вошла в калитку и увидела его — сгорбленного, в старой клетчатой рубашке, с седыми редкими волосами, — речь рассыпалась в прах. Он стоял на крыльце и смотрел на меня. В его глазах мелькнул испуг, а потом такая радость, что у меня подкосились ноги.