Кафе. Два кофе. Один — нетронутый.
Марина смотрела в чашку.
— Пять сезонов, — сказала она. — Каждые выходные. А дачу — Ирке.
Подруга молчала.
— Она сказала — «ты не родная». Понимаешь? Двадцать с лишним совместных — и «не родная».
— А Эдик что?
— «Это мамино дело». — Марина усмехнулась. — Его дело — молчать.
— И что ты?
Марина достала телефон. Открыла контакт свекрови.
— Сейчас узнаем.
Марина остановила машину у подъезда свекрови и заглушила двигатель. Суббота. Девять утра. Как всегда.
Римма Петровна уже ждала внизу – в старом пуховике, с сумкой, набитой банками. Рассада. Каждую весну одно и то же.
– Доброе утро, – Марина вышла, открыла багажник.
– Доброе, деточка. – Свекровь улыбнулась. – Ты бледная какая-то. Не заболела?
– Всё нормально. Давайте загружаться.
Дорога до дачи занимала полтора часа. Марина знала каждый поворот, каждую яму, каждый знак ограничения скорости. С тех пор как Римма ослабела и перестала водить сама, эти поездки стали её обязанностью. Каждые выходные. Без выходных.
– А Ирочка звонила вчера, – сказала свекровь, глядя в окно. – У неё там дочка в гимназию поступила. Представляешь?
Ирочка. Золовка. Сестра Эдуарда. Та, что живёт в Питере и приезжает раз в три года – на похороны да на юбилеи.
– Рада за неё.
– Умница она у меня. И дочка умница. Вся в мать.
Марина промолчала. Сжала руль чуть крепче.
***
На даче работы хватало всегда. Марина таскала вёдра, копала грядки, красила облупившийся забор. Римма командовала – сидя на скамейке под яблоней, укутавшись в платок.
– Левее бери, деточка. Там корни.
– Вижу.
– И воды не забудь в бочку набрать. А то опять пересохнет.
Марина набирала. И не забывала. Никогда.
К вечеру спина ныла, руки гудели. Но Римма смотрела довольно, и этого хватало. Почти хватало.
– Спасибо тебе, Мариночка. Что бы я без тебя делала.
– Не за что.
Обратная дорога – ещё полтора часа. Марина приезжала домой к десяти вечера, падала на диван и засыпала. А в понедельник – снова работа. И так по кругу. Пять сезонов подряд.
Эдуард не ездил. Говорил – спина. Говорил – проекты горят. Говорил – ты же справляешься.
Она справлялась.
***
В тот вечер всё изменилось.
Римма позвонила в среду. Не в субботу, как обычно, чтобы уточнить время. В среду.
– Мариночка, заедь ко мне. Нужно поговорить.
Голос был странный. Не больной, не испуганный. Торжественный.
Марина заехала после работы. В квартире пахло валокордином и старыми духами. На столе лежала папка с бумагами.
– Садись, деточка. Чаю?
– Не надо. Что случилось?
Римма села напротив. Поправила платок на плечах. Улыбнулась – той улыбкой, от которой Марине всегда становилось не по себе.
– Я тут подумала... Мне семьдесят четыре уже. Мало ли что. Решила всё оформить заранее. Чтобы потом не было суеты.
– В смысле – оформить?
– Завещание, деточка. – Римма подвинула папку. – Вот. Всё по закону, через нотариуса.
Марина взяла папку. Открыла. Буквы прыгали перед глазами – она не сразу поняла, что читает.
«...дачный участок и строение по адресу... завещаю дочери Ирине Эдуардовне...»
Ирине.
Не Эдуарду. Не им с Эдуардом. Не ей, которая все эти выходные...
– Я не поняла, – сказала Марина. Голос прозвучал чужим. – Дачу – Ире?
– Ну да. – Римма кивнула, будто это само собой разумелось. – Она же моя дочь. Родная кровь.
Связка ключей впилась в ладонь. Марина не заметила, когда достала их из кармана.
– Римма Петровна... Я возила вас туда каждые выходные. Пять сезонов. Каждую субботу и воскресенье.
– Я знаю, деточка. И очень тебе благодарна.
– Я красила забор. Копала грядки. Таскала эти чёртовы вёдра с водой.
– Да-да. Ты очень помогала.
– А Ира за всё это время приезжала сколько раз?
Римма моргнула. Платок сполз с плеча – она не стала поправлять.
– Ирочка далеко живёт. У неё работа, дети...
– У меня тоже работа. И у меня тоже дети. Были.
– Ну, Мариночка, это же разные вещи. Ирочка – моя дочь. А ты... Ты хорошая, конечно. Но ты же понимаешь – не родная.
Не родная.
Марина встала. Положила папку обратно на стол.
– Понимаю.
– Ты не обижайся, деточка. Это же просто формальность. Вы с Эдиком всё равно будете пользоваться дачей. Ирочка не против.
– Ирочка не против.
– Да.
Марина посмотрела на свекровь. На её улыбку. На платок, сползший с плеча. На фотографии в рамках – везде Ирочка. Ирочка-школьница, Ирочка-выпускница, Ирочка с детьми.
Ни одной фотографии Марины. За двадцать три года брака – ни одной.
– Мне пора, – сказала она.
– Конечно, деточка. Ты же в субботу заедешь? Рассаду надо высадить, пока тепло.
Марина не ответила. Вышла, закрыв за собой дверь. Тихо. Без хлопка.
***
Дома Эдуард сидел на диване с телефоном. Как всегда.
– Ты рано, – сказал он, не поднимая глаз.
– Была у твоей матери.
– А, ну и как она?
Марина села напротив. Посмотрела на мужа – на его лысеющую макушку, на телефон в руках, на тапочки с протёртыми пятками.
– Она написала завещание.
– М-м? – Эдуард всё ещё смотрел в экран.
– Дачу оставила Ире.
Пауза. Эдуард поднял глаза.
– В смысле – Ире?
– В прямом. Твоей сестре. Которая за всё время приезжала туда... сколько раз? Ноль?
– Ну... – Эдуард потянулся к телефону, но не взял. – Это мамино право. Это же её дача.
Её дача. Которую Марина приводила в порядок каждые выходные. В которую вкладывала своё время, свои силы, свой бензин.
– А моё время – не в счёт?
– Марин, ну ты же не из-за дачи это делала. Ты маме помогала.
– Я маме помогала.
– Ну да.
– Твоей маме. Которая считает меня «не родной».
Эдуард отложил телефон. Посмотрел на жену – впервые за весь разговор.
– Слушай, ну она старый человек. У неё свои представления. Кровь там, всё такое.
– И ты с ней согласен?
Молчание. Эдуард снова потянулся к телефону.
– Это её дело, Марин. Я не буду с мамой ссориться из-за какой-то дачи.
Из-за какой-то дачи. Всё это время, все эти выходные, все эти литры бензина – «какая-то дача».
Марина поставила чашку на стол. Резко. Кофе плеснул через край, растёкся коричневым пятном.
– Ясно.
– Ну чего ты? – Эдуард поморщился. – Вытри хоть.
Она не вытерла.
***
В субботу Римма позвонила в восемь утра.
– Мариночка, ты когда выезжаешь? Я уже готова.
Марина лежала в кровати. Смотрела в потолок.
– Я не еду.
Пауза.
– Как – не едешь?
– Так. Не еду.
– Но рассада... Мне надо на дачу. Тепло обещают, самое время высаживать.
– Позвоните Ире.
– Что?
– Ире позвоните. Это же её дача теперь. Пусть она вас и возит.
Снова пауза. Длинная.
– Мариночка, ты что, обиделась? Из-за этого завещания?
– Я не обиделась, Римма Петровна. Я просто больше не буду вас возить.
– Но как же... Ирочка в Питере! Она не может!
– Тогда такси. Или автобус. Я уверена, вы разберётесь.
– Марина!
– Всего доброго.
Она положила трубку. Эдуард стоял в дверях – в трусах, с заспанным лицом.
– Ты чего это? Маме нагрубила?
– Я ей сказала правду.
– Какую правду? – Он вошёл в комнату, сел на край кровати. – Марин, ну нельзя же так. Она старый человек. Ей нужна помощь.
– Пусть Ира помогает. Это же её мать. Родная кровь.
– Ира далеко!
– А я – близко. Но не родная. Так твоя мама сказала.
Эдуард открыл рот. Закрыл. Снова открыл.
– Это другое...
– Что – другое?
– Ну... – Он развёл руками. – Марин, ну ты же понимаешь. Мама так не имела в виду.
– Она именно так и имела в виду. И ты это прекрасно знаешь.
Марина встала. Прошла мимо мужа в ванную. Закрыла дверь.
***
Через неделю Римма позвонила снова.
– Мариночка, – голос был другой. Жалобный. – Я тут одна. На дачу не могу попасть. Рассада пропадёт.
– Я уже сказала, Римма Петровна.
– Но Эдик же не водит! У него спина!
– У него ноги. Он может вызвать такси. Или помочь вам самой вызвать.
– Такси до дачи – две тысячи в одну сторону!
– Да. Я знаю. Я тратила на бензин примерно столько же. Каждую неделю. Всё это время.
Пауза. Тяжёлое дыхание в трубке.
– Ты жестокая, Марина. Я тебе добра желала. В семью приняла. А ты...
– Вы меня не приняли, Римма Петровна. Вы меня использовали. Двадцать с лишним совместных – а я так и осталась «не родной». Чужой.
– Это неправда!
– Это правда. И мы обе это знаем.
Марина положила ключи от машины на кухонный стол. Посмотрела на них – на брелок-домик, купленный когда-то на заправке по дороге с дачи.
– Я больше не буду звонить, – сказала Римма. – Раз ты так.
– Хорошо.
– И Эдику скажу, какая ты.
– Скажите.
Связь оборвалась.
***
Эдуард пришёл вечером – злой, красный.
– Ты зачем маму довела?
– Я её не доводила.
– Она плакала! Мне звонила, плакала в трубку!
Марина сидела за столом. Ключи лежали перед ней.
– Твоя мама плачет, когда хочет чего-то добиться. Ты это знаешь не хуже меня.
– Это... Это неправда!
– Правда, Эдуард. – Она подняла глаза. – Ты просто не хочешь это признавать. Потому что тогда придётся что-то делать.
– Что – делать?
– Выбирать.
Он замер. Посмотрел на неё – так, будто видел впервые.
– Между чем и чем?
– Между тем, чтобы поддержать меня. Или продолжать делать вид, что ничего не происходит.
Молчание. Эдуард сел на стул. Потёр лицо руками.
– Марин, ну это же мама. Я не могу с ней ссориться.
– А со мной – можешь?
– Я не ссорюсь с тобой!
– Ты стоишь в стороне. Это то же самое.
Она взяла ключи. Повертела в руках.
– Знаешь, что самое обидное? Не дача. Бог с ней, с этой дачей. Обидно, что все эти выходные ничего не значили. Для неё я так и осталась чужой. А для тебя – просто человеком, который решает проблемы.
– Это не так...
– Так, Эдуард. Именно так.
Она положила ключи на стол. Медленно. Демонстративно.
– Что это значит?
– Это значит, что я больше не буду возить твою маму на дачу. Никогда. Пусть Ира возит. Или ты. Или такси. Мне всё равно.
– Марин...
– И если ты считаешь, что я неправа – скажи. Прямо сейчас. Скажи, что я должна продолжать тратить свои выходные на человека, который считает меня «не родной». На дачу, которую отдали твоей сестре.
Эдуард молчал. Смотрел в стол.
– Вот и я так думаю, – сказала Марина.
Встала. Вышла из кухни.
***
Прошёл месяц.
Римма не звонила. Ни разу. Эдуард ездил к ней по воскресеньям – один. Возвращался угрюмый, молчаливый. На вопросы не отвечал.
Ира прилетела из Питера на майские. Впервые за три года. Отвезла мать на дачу – один раз. Уехала обратно через неделю.
Рассада, говорят, пропала. Та, которую Римма так берегла.
Марина узнала об этом случайно – от соседки по даче, которая позвонила спросить, не продают ли они участок.
– Нет, – сказала Марина. – Это не наш участок. Это Ирин.
– Ирин? А кто это?
– Дочь хозяйки. Родная.
Соседка хмыкнула и повесила трубку.
Эдуард по-прежнему не разговаривал о матери. Приходил, уходил, смотрел в телефон. Как будто ничего не изменилось.
Но изменилось. Марина это чувствовала. Что-то сломалось – не между ней и Риммой, а между ней и Эдуардом. Что-то, что держалось на привычке, на молчании, на «ну ты же справляешься».
Она больше не справлялась. И не хотела.
В последнее воскресенье мая Римма позвонила. Голос был тихий, усталый.
– Мариночка...
– Да, Римма Петровна.
– Может, заедешь? Поговорим?
Марина посмотрела в окно. Солнце. Тепло. Хороший день для дачи.
– О чём?
– Ну... Обо всём. Я, может, погорячилась. С этим завещанием.
– Вы не погорячились. Вы сказали то, что думаете.
– Марина...
– Римма Петровна, я не обижаюсь. Правда. Вы имеете право оставить дачу кому хотите. Это ваша собственность.
– Тогда почему...
– Потому что и я имею право не тратить свои выходные на чужую дачу. На дачу человека, который считает меня чужой.
Молчание.
– Ты жестокая, – прошептала Римма.
– Нет. Я справедливая. Впервые за много времени.
Марина положила трубку.
Эдуард стоял в дверях. Смотрел на неё.
– Это была мама?
– Да.
– И что ты ей сказала?
– То же, что и раньше. Пусть дочь возит. Или такси.
Он кивнул. Медленно. Будто соглашаясь с чем-то, что давно понял, но боялся признать.
– Ладно, – сказал он. – Ладно.
И ушёл в комнату.
А Марина осталась на кухне. Смотрела на ключи, которые так и лежали на столе. На брелок-домик – выцветший, потёртый.
Все эти выходные. Все эти литры бензина. Все эти грядки, вёдра, заборы.
Против одного слова – «не родная».
Сейчас читают: