Часы на кухне тикнули семь раз. На тарелке — заветревшийся кусочек рыбы и пара ложек остывшего риса. Тишина такая, что слышно, как гудит холодильник. Я только собралась убрать со стола, как в дверь позвонили. Тяжело, настойчиво.
На пороге стояла Марина. Красивая, всегда ухоженная, а сейчас — лицо серое, глаза как у загнанного зверька. В руках — огромный чемодан на колесиках.
— Мама, — выдохнула она, не дожидаясь приглашения. — Нам некуда. Квартиру опечатали. Артем в машине, боится выйти.
Я молчала. В коридоре пахло дождем и дешевым одеколоном, которым сын пользовался еще в институте. Марина затащила чемодан в прихожую. Колесики проскрежетали по линолеуму, как нож по стеклу.
— Заходи, — сказала я, сама не зная, зачем разрешаю.
Артем вошел следом. Плечи опущены, руки в карманах куртки. Даже не поздоровался. Прошел сразу на кухню, отодвинул мою тарелку и сел на табуретку.
— Есть хочешь? — спросил он жену, игнорируя меня полностью.
— Я не готовила на троих, — отрезала я.
— Ничего, хлеба поедим, — буркнул он.
Я смотрела на их спины и чувствовала, как внутри закипает странная, холодная злость. Не обида, нет. Именно злость. Десять лет я жила в этой квартире одна. Привыкла к тишине, к своим книгам, к тому, что кружка стоит ровно там, где я ее оставила. А тут — чужие вещи, разбросанные по коридору.
— Как это — опечатали? — спросила я, ставя чайник. — Вы же ипотеку закрыли год назад. Помню, как вы хвастались.
Марина вздрогнула. Она смотрела в окно, на темный двор.
— Там история мутная, — пробормотала она. — Артем ввязался в бумаги... В общем, банк забрал всё.
— Всё? — я повернулась к сыну. — Артем?
Он молчал. Стучал пальцами по столу. Тук-тук-тук. Ритмично, раздражающе.
— Мам, хватит, — он наконец поднял глаза. — Нам сейчас не до допросов. Дай нам комнату, мы поживем пару недель, пока я не найду вариант.
«Пару недель». Я знала эти «пару недель». Это значит — навсегда. Это значит — превратиться в прислугу, в лишнего человека в собственном доме.
— Комната одна, — сказала я, чувствуя, как пульсирует жилка на виске. — В ней мой кабинет. Я работаю на удаленке, мне нужно пространство.
— Ну будешь работать на кухне, — Марина пожала плечами, будто это самое естественное решение. — Ты же любишь порядок, вот и будешь наводить его здесь.
Я посмотрела на них. На их дорогие куртки, на айфоны, которые они привычно положили на мой стол. В этот момент я отчетливо осознала: они не просят. Они занимают территорию. Как захватчики.
— Уходите, — сказала я. Тихая кухня вдруг стала тесной, как клетка.
— Что? — Артем округлил глаза. — Ты серьезно? Родная мать?
— Я серьезно. Ты взрослый мужик. Сам заварил эту кашу с бумагами — сам расхлебывай. У меня не ночлежка.
Марина начала плакать. Тихо, по-женски, прикрывая лицо ладонями. Артем вскочил, опрокинув табуретку. Грохот эхом отдался по всей квартире.
— Ты эгоистка! — заорал он., У меня в машине документов на миллионы, я в долгах по уши, а ты, про свой кабинет?
Я подошла к шкафу, достала старый кошелек. Вытащила все, что было — тысяч пятнадцать. Кинула на стол.
— Это всё, чем могу помочь. На гостиницу на пару дней хватит. Дальше — сами.
Артем схватил деньги, сжал их в кулаке и вышел, не оглядываясь.Марина постояла секунду, посмотрела на меня, в ее взгляде не было мольбы, только холодная ненависть, и поплелась следом.
Дверь хлопнула.
Я подошла к окну. Видела, как они сели в машину, как долго возились с замком. Свет в салоне погас, и машина медленно выехала со двора.
Я вернулась на кухню. Села на ту самую табуретку, которую уронил Артем. Доела свой холодный рис. Он был горьким. Но это была моя горечь. И она была абсолютно правильной.
