Три года назад меня буквально лихорадило от любопытства к восточной мистике. Насмотревшись фильмов о джиннах и перелопатив весь интернет, я жаждала реальных историй, тех, что передаются шепотом в сумерках. Как раз в это время начался сезон сбора винограда — пора изнурительного труда под палящим солнцем. Отпахав положенное на одном «доме», я узнала, что соседние хозяйства еще в процессе, и, полная сил, нанялась к Саиду. Саид был серьезным витикультором, арендовавшим огромные площади. Он ценил мой боевой характер и опыт, наняв меня без лишних расспросов.
Моим напарником стал Мерза — алжирец, молчаливый и замкнутый, как старая гробница. Я буквально пытала его вопросами: «Ты же рос в Алжире? Джиннов видел?» После неимоверных усилий мне удалось вытянуть из него крохи информации. Самих сущностей он не встречал, но видел одержимого. Перед самой свадьбой жених вдруг заговорил не своим, утробным голосом. Пришедший имам вынес вердикт: невеста случайно наступила на джинна, но тот, пленившись ее красотой, мстить девушке не стал, а вселился в ее суженого. Парня увезли к более сильному лекарю, и вся семья вместе с невестой исчезла вслед за ним.
Саид был доволен нашими успехами на поле. «Ты мужик в доску свой, доверяю как себе!» — в очередной раз выдал он свой странный комплимент. Несмотря на мою хрупкость, он видел во мне равного бойца. Вечером, когда мы отошли обсудить дела, я в шутку посетовала на неразговорчивость Мерзы. Пытаясь раззадорить Саида, я со смехом тянула из него слова, как плоскогубцами. Он долго смеялся, а потом вдруг резко замолчал. Его взгляд стал туманным, направленным куда-то сквозь меня.
«Тебя джинны интересуют… — негромко произнес он. — Я этого никогда и никому не рассказывал: ни жене, ни детям. Но тебе, пожалуй, скажу. Слушай». Услышать такое от человека его склада — прагматичного, образованного — было невероятно. Далее он заговорил от своего лица, и в его голосе проступил холод давнего ужаса.
«В молодости я учился в Москве, а в Марокко у меня уже была невеста — Карима, моя нынешняя жена. Однажды я приехал на каникулы навестить родных. Тем вечером я взял у отца машину, чтобы проводить Кариму до дома. Была глубокая, душная ночь. Вдруг мы услышали женский крик о помощи, от которого кровь стыла в жилах. Прибежали — а там избитая женщина, перевернутая коляска с малышом и мужской силуэт, скрывающийся в темноте.
Озверел я тогда страшно. Как можно мать при ребенке калечить? Невеста бросилась вызывать скорую, а я — в погоню. Мнил себя героем из советских детективов. Гнал его долго, пока город не скрылся из виду. Среди безлюдной пустоши он резко затормозил. Вышел из машины с ножом в руке, а у меня даже отвертки под сиденьем не было. Я ему кричу: „Руки вверх!“, а он — матёрый уголовник, смотрит сквозь меня. „Щенок поганый“, — цедит сквозь зубы. Я вспомнил, что у меня три брата — борцы, а я сроду ничем не занимался. Окаменел от страха, ноги ватные. Стал пятиться, споткнулся и упал на спину. Он полоснул ножом — попал в ребро. Боль обожгла, но я успел его пнуть что есть мочи. Он отлетел и приложился затылком о камень.
Живой он был, клянусь! Обзывался всю дорогу, пока я тащил его в машину и вез к посту полиции. Довез, на руках вынес к патрульным. А он вдруг затих. Мне говорят: „Так он мертвый, парень. За что ты его убил?“ Этот вопрос до сих пор у меня в ушах звенит. Меня заперли в камере. Изможденный, я надеялся только на то, что его откачают. Решил прилечь на нары, но краем глаза заметил у зарешеченной форточки паука — огромного, неестественного. Обувь отобрали, я скрутил рубашку, обмотал кулак и ударил по нему со всей силы — хруста нет. Сбежал, гад.
Стучал полицейским, просил перевести — не открыли, только прикрикнули, что покойник мой в соседней камере лежит, до утра не заберут. Я снова попытался лечь, но паук сидел на том же месте. Подкрался, прицелился, ударил раз, другой, третий… И тут до меня дошло — он бессмертный. Сколько ни бей, вреда нет. Подумал, что это тень от ветки за окном так причудливо падает под светом фонаря, принимая форму паучьих лап. Встал проверить — и тут же пожалел.
Камера мгновенно наполнилась густым темно-серым дымом. Меня буквально подбросило в воздух — несколько невидимых рук схватили за шею и начали душить. Я брыкался, хрипел, пытался вырваться. Вспомнил московское студенчество — там учили, что нечисть надо гнать русским матом».
На этом моменте рассказа я не выдержала и взвизгнула: «Матом такое не взять!»
Саид кивнул: «Сначала, когда я начал хрипло материться, оно меня отпустило. Но почти сразу я снова повис в пустоте, сжатый железной хваткой. Образ мучителя стал четче: дымчатая фигура, безглазый овал головы и огромный, черный провал рта. Носа нет, а рук — больше двух, и все они тянулись к моему горлу. Тогда я перестал материться. Стал в душе его отчитывать, молиться начал изо всех сил. Голоса не было, но вера в Бога появилась из ниоткуда. Тварь ослабила хватку, я рухнул на бетон и, ловя ртом воздух, смотрел, как нечто корчится в конвульсиях, уменьшаясь в размерах. В конце концов оно снова превратилось в паука, метнулось по стене и исчезло.
Меня потом судили, но оправдали. Выяснилось, что тот преступник не просто грабил — он порезал женщину и несколько раз ударил ножом трехгодовалого ребенка».
В состоянии полного шока я напрочь забыла, что мы начинали разговор о джиннах. Я начала выдавать безумные версии про призраков самоубийц и неупокоенных душ. Саид лишь молча отвернулся и закурил, давая понять, что эта дверь в его прошлое снова плотно закрыта.