Это случилось в те годы, когда мир казался огромным, а собственное бессмертие — неоспоримым фактом. Мне было одиннадцать. Пока сверстники читали сказки, я «штурмовал» воображаемые высоты. В то лето по телевизору крутили «В зоне особого внимания» с Михаем Волонтиром. Прапорщик Волентир стал моим кумиром, а голубой берет — пределом мечтаний. Я изнурял себя тренировками: бег по раскаленной пыли провинциальных улочек, подтягивания на старой перекладине и, конечно, прыжки. Десантник должен уметь приземляться на любую поверхность.
Тот теплый августовский вечер пах сухой травой и спелыми яблоками. Я возвращался домой поздно. Солнце уже коснулось горизонта, окрасив небо в тревожные багряные тона. Чтобы сократить путь и заодно «отработать элемент десантирования», я решил зайти с заднего двора через высокий дощатый забор.
Я легко взобрался наверх. На мгновение замер, выпрямившись во весь рост — настоящий герой, покоритель вершин. Внизу, в сумерках двора, мирно спали яблони. Я сгруппировался и сиганул вниз.
Мир взорвался болью. Я не успел даже вскрикнуть. Вместо мягкого переката я почувствовал, как что-то тонкое и безжалостное впилось мне в горло, обрывая полет и саму жизнь. Это была бельевая проволока — та самая, которую я сам натянул несколько дней назад, помогая матери, и о которой напрочь забыл в пылу игры.
Удар был такой силы, что время не просто замедлилось — оно застыло густым киселем. Перед глазами поплыли кровавые круги, сменяясь глубокой синевой, точь-в-точь как цвет десантного берета. Дыхание остановилось. Мышцы, еще секунду назад послушные и сильные, превратились в вату. Я рухнул на землю, как подстреленная птица.
«Я умираю», — мелькнуло в голове. Удивительно, но страха не было. Было лишь горькое, взрослое сожаление. Я ведь даже не успел пожить. Что скажет мама, когда найдет меня здесь, под яблонями?
Этот протест — нежелание сдаваться так глупо — заставил меня дернуться. Я собрал все остатки воли в кулак и заставил свое тело подняться. Сделал шаг. Один-единственный шаг к дому. И тут тьма окончательно поглотила меня.
Я лежал в высокой траве между двумя старыми яблонями. Сознание медленно угасало, пока я не почувствовал чье-то присутствие. Из центрального круга света, который вдруг заструился прямо с ночного неба, соткались три фигуры.
В центре стояла Женщина. Ее лицо, окруженное мягким сиянием, выражало такую запредельную тревогу и любовь, какую я не видел даже у матери. По бокам от нее замерли двое юношей — статные, тихие, будто стражи. Женщина мгновенно склонилась надо мной, ее руки потянулись к моему изувеченному горлу.
— Кто это такие? — вяло подумал я. — И так дышать нечем, еще и они...
В следующее мгновение я открыл глаза. Ночь была глубокой. Тишина стояла звенящая. Я пошевелил пальцами — слушаются. Горло горело огнем, но я мог вдыхать воздух. На ватных ногах я добрел до порога. Родители, обезумевшие от страха, искали меня пять часов. Для меня же прошло от силы пять минут.
Утро принесло новую порцию реальности. Глянув в зеркало, я отшатнулся: шея была залита густым, иссиня-черным цветом. Сплошная гематома в цвет джинсов индиго. Глотать было невозможно, говорить — больно. Неделю я провел в полузабытьи, приходя в себя под тихий плач матери.
Годы спустя, на лекциях в медицинском вузе, я пытался препарировать это чудо логикой. Гипоксия, мощнейший выброс эндорфинов — природных опиатов, которые мозг выделяет в момент агонии, чтобы спастись от болевого шока. Галлюцинации? Разумеется. Мозг просто дорисовал образы из подсознания.
Но была одна деталь, которая не вписывалась в учебники. По вероисповеданию я мусульманин, но те фигуры... они до боли напоминали лики со старинных икон. В нашем городе была церковь — шедевр деревянного зодчества, выстоявшая в жутком землетрясении начала XX века, когда всё вокруг превратилось в пыль. Я часто заходил туда потом, просто чтобы посмотреть на тихие лица святых и поймать тот самый взгляд Женщины, которая спасла меня в саду.
Я стал врачом. Военным врачом. Мечта о десанте трансформировалась: я понял, что вытаскивать людей с того света — задача не менее героическая, чем штурм высоты.
Прошло много лет. Я снова оказался в ситуации, когда жизнь висела на волоске — на этот раз в зоне боевых действий, под свист настоящего свинца, а не из-за бельевой проволоки. И когда надежда почти угасла, в пороховом дыму я снова увидел их. Но это уже совсем другая история...