Ночь ворвалась в дом нежданно, хотя по календарю было только начало сентября. Ветер гнул верхушки старых тополей за окном, швырял в стекло пригоршни дождя, и где-то на крыше отчаянно гремел оторвавшийся лист железа. Николай сидел за столом на кухне, рассеянно помешивая остывший чай. Он ждал.
Анна, его жена, возилась в спальне, укладывая маленькую Дашу. Слышался её тихий, успокаивающий голос, потом колыбельная — «Баю-баюшки-баю, не ложися на краю…». Николай поморщился. Край. Сейчас все мысли были только о крае, но не детском, а самом что ни на есть житейском — о крае их нынешней жизни, тесной коммуналки.
Полчаса назад позвонила тётя Зина, сестра бабушки. Бабушка Лида, мать Анны, лежала в больнице уже третий месяц после тяжелого инсульта, и врачи не давали утешительных прогнозов. Николай снял трубку параллельного телефона в коридоре, в их коммуналке стоял еще такой телефон,как делал всегда, когда звонили родственники жены. Не то чтобы он не доверял Анне, но информация — это сила, особенно информация о квартире.
— Анечка, это тётя Зина, — закудахтал голос в трубке. — Ты прости, что поздно. Я тут документы разбирала… Лидино завещание… Ты только не расстраивайся, но квартира-то не тебе.
Николай замер, прижимая холодную трубку к уху. В груди что-то оборвалось и полетело вниз, в липкую пустоту.
— Как не мне? — голос Анны дрогнул. — А кому? Бабушка же говорила…
— Говорила, говорила, — перебила тётя Зина. — Мало ли что говорила. А документ — он документ и есть. Квартира отходит городу, как выморочное имущество. Нету у неё прямых наследников, кроме тебя, а ты, по закону, не обязательная наследница. Она завещание-то десять лет назад писала, когда ещё здоровая была, на какого-то дальнего племянника, но он в Казахстане сгинул, связи нет. Вот теперь оно так и числится. Юрист сказал, что, скорее всего, всё государству отойдет, пока этого племянника ищут. А тебе, внучка, ничего не светит.
Николай аккуратно, стараясь не щелкнуть рычагом, положил трубку на место. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Он медленно прошел на кухню и сел за стол. Мечты о собственной квартире, о просторной комнате для Дашки, о новом ремонте — всё это только что рассыпалось в прах.
Три года назад он женился на Ане. Красивая, тихая, работящая. Жили они в его комнате в коммуналке на пятерых соседей. Но был у Анны козырь — её бабушка, Лида Ивановна, имевшая отдельную двухкомнатную квартиру в центре. Старушка болела, и все знали, что квартира достанется единственной внучке. Николай и женился-то, если честно, не столько на Ане, сколько на этом светлом будущем. Он терпел её неумение готовить, её вечные хлопоты с ребёнком, её усталость. Терпел, как терпят неизбежные издержки перед большой выгодой.
И вот теперь выгоды нет. Есть только Анна и вечно орущая Дашка, которая не даёт ему выспаться после смены.
Шаги в коридоре заставили его выпрямиться. Анна вышла из спальни, осторожно прикрыв дверь. Лицо у неё было бледным, губы дрожали. Она подошла к столу, села напротив и, не поднимая глаз, прошептала:
— Коль, ты слышал? Тётя Зина звонила…
— Слышал, — голос Николая был ровным, как лезвие ножа.
— Что же теперь делать? — Анна подняла на него глаза, полные слёз. — Бабушка… она всегда обещала… Может, адвоката найти? Вдруг можно оспорить?
Николай усмехнулся. Уголки его губ дернулись, но глаза остались холодными и злыми.
— Адвоката? На какие шиши? Ты видела, сколько они стоят? Я, по-твоему, деньги печатаю?
— Но, Коль… — Анна протянула руку, чтобы коснуться его, но он отдёрнул локоть, будто она была прокажённой.
— Не трогай, — прошипел он. — Три года. Три года я в этой конуре торчу, терплю твою мать с её советами, твою вечно больную бабку, которую ты бегала навещать, вместо того чтобы дома убираться. Три года я ждал, когда же эта халява приплывёт. Думал, потерплю немного, а там заживём по-людски.
Анна отшатнулась, будто он ударил её. Слёзы перестали капать, застыв в глазах ужасом.
— Ты… ты о чём? Какая халява? Коля, это же моя бабушка… Я её люблю. И ты… ты поэтому на мне женился? Из-за квартиры?
Николай встал из-за стола. Ростом он был выше среднего, и сейчас, в полумраке кухни, с искажённым злобой лицом, он казался Ане чужим и страшным.
— А ты думала, из-за чего? Из-за твоей красоты, что ли? — он оглядел её с ног до головы. — Вон, ходишь в растянутом халате, под глазами круги, вечно уставшая. Сахарница вечно пустая, борщ пересолен. Ты мне ребёнка нормального родить не можешь, чтобы не орал по ночам. Только и умеешь, что языком чесать по телефону.
Каждое его слово было пощёчиной. Анна вжалась в спинку стула, не в силах вымолвить ни слова. Она смотрела на этого человека и не узнавала его. Где тот заботливый Коля, который носил ей цветы и говорил, что они обязательно будут жить хорошо? Где тот мужчина, который клялся любить её до гроба?
— И что теперь? — выдохнула она.
— А теперь, — Николай подошёл к ней и навис сверху, — теперь мне такой жена не нужна. Бесполезная. Ты меня обманула. Ты и твоя бабка.
— Я не обманывала! — вскрикнула Анна, вскакивая. — Я сама не знала! Бабушка думала, что всё оформила, она старая, могла забыть или перепутать!
— Забыла она! — рявкнул Николай. — Мне дела нет до её склероза. Результат один: ты — пустое место. Собирайся.
— Что? — Анна не поверила своим ушам. — Куда собираться? Сейчас? Ночь на дворе!
— А мне плевать, что на дворе, — спокойно, даже с каким-то садистским удовольствием произнёс он. — Собирай манатки и вали. К бабке своей в больницу вали. Или к тёте Зине. Мне без разницы. Ты здесь больше не живёшь.
— Коля, опомнись! — Анна схватила его за руку. — Там Даша спит! Дочка твоя! Куда я с ребёнком ночью пойду?
Упоминание о дочери, казалось, должно было отрезвить его, пробить броню эгоизма. Но Николай лишь скривился ещё сильнее.
— Дочка? — переспросил он. — А чья это дочка, интересно? Моя? С такой-то матерью? Забирай. Мне такая наследница тоже не нужна. Идите обе. Освобождайте место.
Анна смотрела на него и видела перед собой не человека, а бездушный механизм, у которого напрочь отсутствовало всё, что называется сердцем. Этот человек только что вычеркнул их с дочерью из своей жизни, как ненужный, бракованный товар.
— Ты чудовище, — тихо сказала она, отступая на шаг.
— Я реалист, — парировал Николай, складывая руки на груди. — Даю тебе полчаса. Если через полчаса вы не уйдёте, я выкину ваши вещи в окно. А вас с Дашей выставлю за дверь голышом. Поняла?
В его голосе было столько стали, что Анна поняла: это не угроза. Это приговор. Она бросилась в комнату. Руки тряслись, когда она хватала с вешалки Дашкины курточку и шапку, с полки — пакет, в который лихорадочно кидала ползунки, распашонки, запасную пелёнку. Свои вещи она даже не брала — только самое необходимое для дочери.
Из кроватки, разбуженная суетой и светом, захныкала Даша. Анна подхватила девочку на руки, прижала к себе. Маленькое тёплое тельце билось от всхлипов.
— Тихо, тихо, зайка моя, — шептала Анна, застёгивая куртку на дочке поверх пижамы. — Всё хорошо, мы сейчас пойдём гулять.
В дверях спальни стоял Николай. Он наблюдал за этой сценой с полным безразличием, словно смотрел телевизор.
— Время идёт, — напомнил он.
Анна, прижимая к себе ребёнка и держа в другой руке пакет с детскими вещами, прошла мимо него, не глядя. В прихожей она сунула ноги в первые попавшиеся туфли. Накинула своё старенькое пальто прямо на ночную рубашку.
Она открыла дверь. В подъезд пахнуло сыростью и холодом. Лампочка на лестничной клетке не горела уже месяц — соседи вечно ссорились, кто будет её вкручивать.
— Прощай, Коля, — сказала она, обернувшись на пороге.
— Скатертью дорога, — ответил он и захлопнул дверь перед её носом.
Звук захлопнувшейся двери эхом разнёсся по подъезду. Анна осталась одна в темноте. Даша, испугавшись темноты и холода, зашлась в плаче. Анна спустилась по лестнице, держась за перила, чтобы не упасть. Мысли путались. Куда идти? К тёте Зине, на другой конец города? Мама в больнице.На такси денег нет. Выхватила телефон — батарейка на нуле, одна полоска.
Она вышла на улицу. В лицо ударил порыв ледяного ветра с дождём. Фонарь у подъезда тускло освещал лужи и облетевшие листья, прилипшие к мокрому асфальту. Анна зажмурилась от холода и боли. Прижимая к себе плачущую дочку, пытаясь прикрыть её полой пальто, она побрела вдоль дома, не разбирая дороги. Ноги сами вынесли её к остановке. Там, под навесом, было чуть суше. Она села на холодную скамейку, прижав Дашу к груди и пытаясь согреть её своим дыханием. Девочка, выбившись из сил, начала затихать, только всхлипывала во сне.
Мимо, шурша шинами по мокрой дороге, проносились редкие машины, разбрызгивая воду. В окнах дома напротив горел уютный свет. Там были чужие люди, чужая жизнь, в которой никто не выгонял мать с ребёнком в ночь.
Анна смотрела на тёмные окна своей бывшей комнаты на третьем этаже. Там, за одним из них, сейчас, наверное, спокойно спит человек, которого она считала мужем и отцом своего ребёнка. Спокойно спит, потому что избавился от ненужного балласта. Ей было нестерпимо больно, но слёз уже не было. Всё внутри заледенело, как эта осенняя ночь. Она осталась совсем одна. С маленькой дочкой на руках, без денег, без дома, без будущего. И только холодный, мокрый ветер выл над её головой, вторил тихому плачу ребёнка.