Было так: август шел к середине, ночи стали чуть длиннее, но июльская жара не отпускала. Липким маревом входила она в раскрытые на ночь окна, и, казалось, звезды дрожали в невидимой знойной дымке. Иногда одна-две не выдерживали, срывались, сгорали, не долетая до обожжённой, забывшей даже самый запах влаги, земли.
И как-то ночью я проснулся от тяжести. Словно кот мой забрался на кровать и лег мне на грудь. Но кота не было. А тяжесть была. И пот прошибал не горячий, а словно прохладный, противно вязкий.
Встал, выпил воды, подошел к окну, присел на подоконник, пытаясь понять, услышать - отчего это мне тяжело, неспокойно, муторно.
Где-то далеко метались сполохи молний. Но не с какой-то одной стороны, а по всему горизонту. Грома, между тем, не было. Гроза шла слишком далеко. Замолчали цикады. Тишина давила с силой многометровой глубокой воды. Мне показалось: что не тишина это, а слух мой исчез, уши заложены.
Блеск молний продолжался, и, обвисшие от жары листья деревьев в саду под окном, освещались вспышками странного сине-зеленого цвета.
Тяжесть в груди все не проходила, но и не усиливалась. Я старался не замечать ее, не замечать того, что одна лишь мысль сидела во мне этой жуткой ночью : я смертен, смертен и не молод уже. А ночи такие созданы для осознания этой простой и все же такой непростой истины.
Ливень явился уже под утро, хлопнул фрамугами, залил ледяной водой подоконник, снял тяжесть с груди, изгнал из головы лишнее. Я закрыл окна и заснул когда светало. А утром был вполне здоров и счастлив.
Сейчас, когда я вспоминаю эту прошлогоднюю ночь, еще только самое начало марта. Я пишу, и думаю о том, что после прожитой хмурой зимы, испытываю одно неотвязное, иррациональное желание - несмотря ни на что, дожить, дождаться, испытать и в этом году такую же ночь.
Увидеть молнии, почувствовать тяжесть, встретить ливень и утром порадоваться тому, что жив.
Странное существо человек.