Пять лет я горбатилась одна: грядки, теплица, баня из бруса. Дети приезжали на шашлыки. А когда участок подорожал до четырёх миллионов, вспомнили про наследство.
Всё началось с кабачков. Нет, вру. С лопаты. Той самой, которую Галина Петровна купила в «Леруа» за четыреста двадцать рублей, потому что старая сломалась прямо посреди грядки.
Черенок хрустнул, и половина осталась в земле, как памятник всем дачникам, которые горбатились на своих шести сотках вместо того, чтобы лежать на диване и смотреть сериалы. Как, например, её дети.
Но я забегаю вперёд.
Галине Петровне шестьдесят три. Пенсия учительская, то есть слёзы, а не пенсия. Муж Коля умер семь лет назад, тихо, во сне, как и жил. Оставил после себя двухкомнатную квартиру в Серпухове, «Жигули» без колеса во дворе и дачу в Малаховке.
Шесть соток, покосившийся домик, туалет на улице и земля. Хорошая, жирная, чернозёмная. Копни лопатой, и черви сами выпрыгивают, здоровые, розовые, как сардельки.
Дети у Галины Петровны двое. Сын Андрей, тридцать восемь, менеджер в какой-то конторе, которая то ли продаёт окна, то ли устанавливает, Галина так и не разобралась. Дочь Светлана, тридцать пять, замужем за Олегом, работает бухгалтером.
Дача им была не нужна. Андрей так и сказал на поминках, ещё вилку с винегретом не донёс до рта: «Мам, может, продадим эту развалюху? Кому она нужна, там же ни воды, ни газа».
Галина Петровна промолчала. Доела винегрет. Помыла посуду. А через неделю поехала в Малаховку.
Вы когда-нибудь стояли одна посреди запущенного участка в ноябре? Крапива по пояс, забор завалился, в доме пахнет сыростью и мышами. Соседка Зоя Ильинична, восемьдесят лет, выглянула из-за забора, посмотрела и сказала:
— Галька, ты чего? Продавать приехала?
— Жить.
Зоя Ильинична покачала головой, как будто услышала диагноз. Ушла к себе. Через десять минут вернулась с банкой солёных огурцов и бутылкой самогона.
— На. Пригодится. И то, и другое.
Пригодилось.
Первый год был адский. Галина Петровна вставала в пять утра и ложилась в десять вечера. Руки потрескались до крови. Спина болела так, что по утрам она сползала с кровати боком, как краб, цепляясь за тумбочку.
Зато к осени: двенадцать грядок, теплица из поликарбоната, который она сама, сама таскала листами от калитки, новый забор, побеленные яблони.
Дети приехали в июле. Один раз. Андрей привёз мангал, Светлана с Олегом привезли мясо. Олег жарил шашлыки и рассуждал про крипту. Светлана лежала в гамаке с телефоном. Андрей сидел на крыльце и ковырял пиво.
— Мам, а чего у тебя интернет не ловит? — спросил он.
— Потому что тут деревья, а не вышки.
— Ну так поставь роутер.
— Андрюш, у меня воды горячей нет. Какой роутер.
— А, ну да.
Уехали вечером. Светлана на прощание сказала: «Мам, ну ты молодец, конечно, но зачем тебе это? Лучше бы путёвку купила». Олег добавил: «В Турции всё включено, и копать не надо». Засмеялся собственной шутке.
Галина Петровна помахала им вслед, собрала со стола грязные тарелки и пошла поливать помидоры. Помидоры хотя бы не дают советов.
Короче. Прошло пять лет.
За это время Галина Петровна сделала следующее. Провела воду. Не сама, конечно, наняла узбеков, но стояла над ними три дня и контролировала каждую трубу. Поставила септик. Утеплила дом, обшила сайдингом.
И, главное, построила баню. Настоящую, из бруса, с парилкой и предбанником. Деньги копила два года, отказывая себе во всём. Зоя Ильинична говорила: «Галька, ты как та стрекоза наоборот. Все лето пашешь, зимой тоже пашешь». Галина отвечала: «Зоя, стрекоза плохо кончила. Я кончу хорошо».
Участок было не узнать. Розы вдоль дорожки. Теплица с огурцами и перцами. Грядки ровные, как по линейке. Яблони, которые Коля когда-то воткнул «для красоты», наконец дали урожай. Антоновка крупная, жёлтая, пахнет так, что соседи через три забора принюхиваются.
Осенью она наварила двадцать литров яблочного сока, закатала сорок банок огурцов, насушила травы. Погреб ломился. Баня топилась по субботам. Зоя Ильинична приходила париться и приносила свою фирменную настойку на калине. Жизнь, можно сказать, удалась.
И тут приехали дети.
Нет, не так. Сначала позвонил Андрей.
— Мам, слушай, мы тут с Ленкой (Ленка — это жена, Галина видела её раза четыре за десять лет) подумали. Может, мы на Новый год к тебе на дачу? Баня, шашлычок, свежий воздух.
— Приезжайте, конечно, — обрадовалась Галина. — Я пирогов напеку, баню натоплю.
— Супер. И Светка с Олегом подтянутся. Олег, кстати, друга хочет привезти, ничего?
— Пусть везёт.
Приехали тридцатого декабря. Четверо взрослых, плюс Олегов друг Дима, плюс Светкина дочь Полинка, шесть лет. Галина Петровна наготовила на роту: холодец, оливье, селёдка под шубой, пироги с капустой, пироги с яблоками. Стол ломился.
Баню натопила с утра. Берёзовые веники запарила, в предбаннике поставила самовар и мёд.
Первого января, когда все отоспались, Галина Петровна мыла посуду и услышала разговор на веранде. Не подслушивала, просто окно было открыто, а голос у Олега громкий, как у базарного зазывалы.
— Слушай, Андрюх, — говорил Олег, — а ведь участок-то ого-го стал. Я тут на «Авито» посмотрел, такие в Малаховке с баней идут от четырёх миллионов. Четыре ляма, понимаешь?
— Ну, — ответил Андрей.
— А баня вообще огонь. Если ещё беседку поставить и бассейн надувной, можно в аренду сдавать. На выходные по пятнашке за сутки, в сезон по двадцатке. Я считал.
— Ну ты голова.
— Я серьёзно. Надо с матерью поговорить. Она же не вечная. Лучше сейчас оформить, чтобы потом без проблем.
Галина Петровна выключила воду. Тряпку положила на край раковины. Аккуратно, как всегда. И вышла на веранду.
Они сидели в её креслах, которые она купила на распродаже в «ОБИ» и сама тащила от электрички четыреста метров по грунтовке, потому что такси в Малаховку не ездит. Олег курил, хотя Галина просила не курить на веранде. Андрей пил кофе из её чашки.
— Оформить, значит, — сказала Галина Петровна.
Олег вздрогнул, подавился дымом.
— Галина Петровна, вы это... мы просто обсуждали...
— Я слышала, что вы обсуждали. Четыре миллиона, аренда, пятнадцать тысяч за сутки. Хорошо считаешь, Олег. На калькуляторе или в уме?
— Мам, — Андрей поставил чашку. — Ты не так поняла. Мы просто подумали, что надо бы оформить дарственную. Или хотя бы доли. На случай... ну, мало ли.
— На случай чего?
— Ну... вообще. Ты же одна тут.
— Одна. Пять лет одна. А вы где были эти пять лет, Андрюша?
Тишина. Олег затушил сигарету. Андрей смотрел в чашку.
— Мы работали, мам. Времени нет.
— Работали. А я тут, значит, отдыхала. Фундамент под баню я от отдыха заливала. Трубы по участку вела для развлечения. Двадцать мешков навоза в теплицу перетаскала для удовольствия. Мне шестьдесят три года, Андрей. У меня две грыжи в позвоночнике и коленный сустав на честном слове держится. Но вы работали. Понимаю.
— Мам, ну хватит. — Из дома вышла Светлана, в пуховике нараспашку, в руках телефон. — Мы же не говорим, что ты не работала. Мы просто хотим, чтобы по-честному.
— По-честному, — повторила Галина Петровна. Слово прозвучало как стук лопаты о мёрзлую землю.
— Ну да. Папа оставил эту дачу нам всем. Не только тебе.
— Папа оставил шесть соток крапивы и дом, в котором крыша текла в трёх местах. Это вы хотите поделить? Крапиву или дырявую крышу?
— Мам, ну ты утрируешь.
— Я утрирую? Светочка, за пять лет вы приехали сюда одиннадцать раз. Я считала. Не специально, просто в календаре отмечала, когда продукты покупать. Одиннадцать раз. Из них девять на шашлыки. Один раз Андрей ночевал, потому что с Ленкой поругался и ехать было некуда. И один раз Олег зимой приезжал. Помнишь, Олег? Зачем приезжал?
Олег побледнел.
— Генератор... — буркнул он.
— Правильно. Генератор забрал. У меня свет отключили на три дня, а ты генератор увёз на стройку другу. И не вернул. Мне Зоя Ильинична свечки носила.
Олег открыл рот и закрыл.
— Мам, это было два года назад, — вмешалась Светлана. — Зачем ты сейчас...
— Затем, что вы сейчас сидите на моей веранде, в моих креслах, после моей бани, сытые моим холодцом, и говорите мне про доли. Про «по-честному». А что вы вложили? Конкретно. Вот ты, Света, что?
Пауза. Светлана поправила волосы. Привычка, когда нечего ответить.
— Мы же привозили... продукты на шашлык.
— Три кило свинины и пакет углей. Один раз. Я помню.
— Мам, мы не враги, — Андрей встал, подошёл к перилам. Закурил, хотя бросил два года назад. Или говорил, что бросил. — Просто дача дорожает. И мы думаем о будущем.
— О чьём будущем?
— О нашем. О Полинкином. О внуках.
— О Полинке. Хорошо. Полинку я сюда беру каждое лето на месяц. Учу её клубнику собирать, варенье варить. Она знает, где растёт мята и как отличить укроп от морковной ботвы. А ты, Андрюша, знаешь?
— Мам, не передёргивай.
— Я не передёргиваю. Я задаю простой вопрос. Вы хотите доли. А я хочу понять: доли от чего? От земли, которую вы не копали? От бани, которую вы не строили? От яблони, которую вы ни разу не полили?
Она говорила тихо. Без крика. Без дрожи в голосе. Спокойно, как на педсовете, когда родители двоечника требовали пересмотреть оценку. Тридцать лет в школе научили одному: чем тише голос, тем сильнее слышат.
Андрей затушил сигарету. Светлана убрала телефон. Олег смотрел в пол.
— Хорошо, — Галина Петровна села в своё кресло. — Вот что я вам скажу. Дача эта записана на меня. Папа оставил завещание, я его не придумала, он сам написал. Если хотите, покажу. Там чёрным по белому: «Жене моей, Галине Петровне». Точка.
— Мам...
— Я не закончила. Я не собираюсь ничего продавать, делить и оформлять. Не потому что жадная. А потому что это моё. Мои руки, мои грыжи, мои ночи, когда я одна тут трубу прорванную тряпками заматывала в январе, а вы «были заняты».
— Мам, мы правда были заняты!
— Я знаю, Светочка. Вы всегда заняты. Когда надо копать, приехать, помочь, привезти, поддержать. Заняты. А когда баня готова и холодец на столе, вы свободны. Совпадение удивительное.
Полинка выбежала на веранду в валенках и Светкиной шапке, натянутой на глаза.
— Бабуля! А можно я на горку? Там Зоя Ильинична горку сделала!
— Можно, маленькая. Шарф завяжи.
— Я завязала!
— Узел бабушкин или свой?
— Бабушкин!
Убежала. Калитка хлопнула. Тишина вернулась. Только снег скрипел под валенками, всё тише и тише.
— Полинка тут вырастет, — сказала Галина Петровна. — Не потому что вы доли оформите. А потому что я её сюда привожу, вожусь с ней и учу отличать сорняк от рассады. И когда меня не станет, она сядет на это крыльцо и вспомнит не квадратные метры. А как бабуля варила варенье и разрешала ей облизывать ложку.
Светлана отвернулась. Быстро вытерла глаза рукавом пуховика.
— Мам, мы не хотели тебя обидеть, — сказал Андрей. Голос стал другой. Тише. Младше.
— Я знаю. Вы хотели четыре миллиона.
— Мам.
— Ладно, ладно. — Она встала. — Пойдёмте обедать. Щи вчерашние, на второй день они вкуснее. И пирог с яблоками, антоновка, со своей яблони. С той, которую папа посадил.
Андрей молча пошёл за ней. Светлана тоже. Олег замешкался на веранде, докуривая.
Зоя Ильинична, которая, конечно, всё слышала через забор (в Малаховке заборы от ветра, а не от ушей), крикнула:
— Галька! Красотка! Я б тебе похлопала, да руки в тесте!
— Зоя, иди домой, — крикнула Галина Петровна.
— Иду, иду. Но ты молодец.
Вечером, когда все уехали, Галина Петровна сидела на крыльце. Мороз, градусов пятнадцать. Из бани ещё тянуло теплом. Над головой звёзды, крупные, яркие, городским и не снились.
Полинка забыла варежку. Маленькую, красную, с вышитым снеговиком. Лежала на перилах.
Галина Петровна взяла её, покрутила в руках. Убрала в карман.
Позвонила Светлане: «Полинкина варежка у меня. Заберёте, когда приедете. Приезжайте на Крещение, баню натоплю».
Светлана помолчала. Потом сказала тихо: «Мам, прости. Мы приедем. Может, Андрей забор поможет подкрасить, он же обещал ещё летом».
— Может, — сказала Галина Петровна.
— Точно поможет. Я проконтролирую.
— Вот это я люблю. Ладно, Свет. Спокойной ночи.
Повесила трубку. Допила чай. Чай остывший, но с мятой, со своей, с грядки. Такой в магазине не купишь.
Персиковое варенье кончилось, но это ничего. До лета три месяца. А там яблоня снова зацветёт. Антоновка. Колина яблоня.
Она погладила перила крыльца. Тёплые ещё от дневного солнца. Или от бани. Или просто от того, что дом живой, когда в нём кто-то живёт.
Варежка в кармане грела руку. Маленькая, красная, с дурацким снеговиком. Самая дорогая вещь на этой даче.
Дороже любых четырёх миллионов.