Пять тысяч сто десять дней. Ровно столько я прожила в квартире на улице Антона Петрова, чувствуя себя кем-то вроде старого кресла — удобного, привычного, но совершенно невидимого. Четырнадцать лет я слышала от свекрови, Нины Андреевны, одну и ту же мантру: «Галочка, ты же у нас девочка разумная, должна понимать — ты здесь в гостях».
Мой муж, Паша, в такие моменты обычно очень внимательно изучал трещины на потолке или уходил курить на балкон. Он никогда не спорил с матерью. Нина Андреевна была в нашей семье верховным главнокомандующим, казначеем и главным цензором в одном лице.
— Галя, ты опять шарлотку пересластила, — выговорила она мне за завтраком, аккуратно отодвигая тарелку. — Виктор Петрович такое бы есть не стал. Царствие ему небесное.
Я промолчала. Виктор Петрович, мой свёкор, ушел месяц назад. И, честно говоря, он был единственным человеком в этом доме, кто замечал, что я существую не только для того, чтобы вовремя менять постельное белье и протирать пыль на полированных полках. Последние полгода его жизни я фактически жила в его комнате. Паша брезговал запахом лекарств, а Нина Андреевна внезапно «занемогла сердцем» ровно в тот день, когда стало ясно, что отец больше не встанет.
В моей сумочке лежала старая, выцветшая желтая квитанция. Я нашла её вчера, когда перебирала документы свёкра. Квитанция из службы сиделок на моё имя. Паша тогда сказал, что денег нет, и мне пришлось взять сверхурочные на заводе — я работаю контролером качества, слежу, чтобы на ткани не было ни одной лишней нитки. Оказалось, я и в жизни привыкла высматривать чужие браки, не замечая, как расползается по швам моя собственная.
— Завтра к десяти едем к нотариусу, — Нина Андреевна постучала костяшками пальцев по столу. — Паша, ты не забудь паспорт. Надо всё оформить быстро, пока эти... дальние родственники не прочухали.
— Мам, а Гале зачем ехать? — Паша наконец подал голос, не отрываясь от телефона.
— Как зачем? — Свекровь поджала губы. — Пусть посмотрит, как дела делаются. Да и свидетелем будет, если что. Хотя какая из неё наследница... так, приложение к мужу.
Я хотела сказать: «Вообще-то, последние полгода я была его руками и ногами», но просто встала и начала собирать тарелки. Внутри было странное онемение. Знаете это чувство, когда долго ждешь удара, а когда он наконец прилетает, чувствуешь не боль, а просто — ну вот, началось.
Вечером Паша зашел на кухню, когда я домывала пол.
— Галь, ты не обижайся на мать. Она на нервах. Сама понимаешь, квартира, дача... Всё это сейчас на неё свалится.
— На неё или на тебя? — я выпрямилась, вытирая руки о фартук.
— Ну, фактически на нас, — он отвел взгляд. — Ладно, я спать. Завтра тяжелый день.
Я осталась одна. В прихожей пахло старым деревом и какими-то застарелыми обидами. На полке под зеркалом лежала моя перчатка — одна, без пары. Я искала вторую неделю, но так и не нашла.
Тогда я еще не знала, что завтра мне не понадобятся ни перчатки, ни этот фартук, ни это бесконечное, вросшее в кожу терпение.
У нотариальной конторы на проспекте Ленина пахло старой бумагой и чьим-то дешевым табаком. Нина Андреевна шла впереди, чеканя шаг, словно на параде. На ней был строгий черный костюм, который она берегла для особых случаев. Паша плелся сзади, постоянно проверяя время на телефоне. Я замыкала наше маленькое шествие, сжимая в кармане ту самую желтую квитанцию.
В приемной было душно. Маленький вентилятор на столе секретаря бесполезно гонял тяжелый воздух. Нина Андреевна уселась на стул первой, демонстративно расправив юбку.
— Паш, сядь ровно, — шепнула она сыну. — Не делай вид, что тебе всё равно. Это память об отце. И наше будущее.
Когда нас пригласили в кабинет, нотариус, мужчина с усталыми глазами и очень аккуратными манжетами, попросил документы. Он долго сверял паспорта, потом посмотрел на меня.
— А вы, простите, Галина Ивановна? — он заглянул в папку. — Кем приходитесь покойному?
— Она не наследница, она чужая, — Нина Андреевна буквально выплюнула эти слова, ткнув в мою сторону сухим указательным пальцем. — Невестка. Пришла просто... за компанию. Для массовки. Можете её не учитывать, Юрий Николаевич.
Паша дернулся, хотел что-то сказать, но мать посмотрела на него так, что он тут же начал изучать свои ногти. Нотариус промолчал. Он медленно достал из папки плотный лист бумаги с гербом.
— Виктор Петрович оставил завещание, — негромко произнес он. — Составлено год назад. Предыдущее, от двухтысячного года, аннулировано.
Нина Андреевна выпрямилась. На её лице застыла торжествующая усмешка. Она была уверена: год назад старик, уже начавший заговариваться, просто переписал дачу на любимого внука или окончательно закрепил всё за сыном.
— Читайте, Юрий Николаевич, не тяните, — милостиво разрешила она.
Нотариус откашлялся.
— «Я, Виктор Петрович... всё принадлежащее мне имущество, а именно: квартиру по адресу ул. Антона Петрова, дом сорок, и дачный участок в садоводстве «Рассвет»...»
Он сделал паузу. В кабинете стало так тихо, что я услышала, как на улице затормозил трамвай.
— «...завещаю Морозовой Галине Ивановне».
Нина Андреевна не закричала. Она как-то странно дернулась, словно её ударили током, и начала медленно, на глазах, бледнеть. Сначала побелели губы, потом щеки, и наконец лоб стал цвета известки.
— Что? — шепнула она. — Какая Галина? Морозова? Это ошибка. Паша, скажи ему! Это бред! Виктор не мог...
— Мам, подожди, — Паша наконец-то оторвался от созерцания своих рук. Его лицо выражало крайнюю степень недоумения. — Юрий Николаевич, вы уверены? Там, может, фамилия похожая?
— Ошибки быть не может, — нотариус повернул документ к ним. — Здесь указаны паспортные данные Галины Ивановны. И есть приписка. Прочитать?
Свекровь сидела неподвижно, только её пальцы судорожно впились в край стола. Нотариус зачитал:
— «Гале, которая единственная досмотрела меня как человека, а не как обузу. Которая не жалела денег на врачей, пока родной сын «искал себя», а жена лечила несуществующее сердце в санаториях. Прости, дочка, что оставляю тебе этот гадюшник, но больше мне отблагодарить нечем».
— Это подделка! — Нина Андреевна вдруг вскочила. Её голос сорвался на визг. — Она его опоила! Она его заставила! Я этого так не оставлю! Мой муж не мог оставить меня на улице из-за какой-то... девки из цеха!
Она рванулась к столу, пытаясь выхватить бумагу, но нотариус спокойно убрал папку в ящик.
— Успокойтесь, Нина Андреевна. Документ заверен по всем правилам. Виктор Петрович был в здравом уме, что подтверждено справкой от психиатра, которую он принес лично в день оформления.
Знаете, что самое странное? У меня не было желания смеяться. Была только тяжесть, словно я тащила этот дом на своих плечах все четырнадцать лет, и вот мне разрешили его поставить. Но спина всё равно продолжала болеть.
Я посмотрела на Пашу. Он смотрел на меня так, будто видел впервые.
— Галь... ты знала?
— Нет, Паш. Я просто его лечила.
Нина Андреевна вдруг обмякла и сползла на стул. Она больше не была великим главнокомандующим. Она была просто испуганной пожилой женщиной, которая вдруг поняла: «гости» в этом доме теперь — они.
— У тебя неделя, — сказала я свекрови.
Мой голос прозвучал так ровно, что я сама себя не узнала. Ни крика, ни надрыва. Просто факт.
— Что? — Нина Андреевна подняла на меня глаза.
— Через неделю я вступаю в права. И мы будем решать, кто из нас здесь в гостях.
Домой ехали в гробовом молчании. Паша судорожно вцепился в руль, Нина Андреевна смотрела в боковое окно, и я видела, как в отражении её губы беззвучно шевелятся — она всё еще вела тот, невидимый спор с нотариусом.
В квартире на Антона Петрова ничего не изменилось. Те же полированные полки, тот же запах лекарств в комнате Виктора Петровича, который я никак не могла выветрить. Нина Андреевна прошла на кухню и привычно села во главе стола.
— Значит так, — она не смотрела на меня, голос её окреп, вернулась прежняя властность. — Мы завтра же подаем в суд. Оспорим это... недоразумение. Ты, Галя, видимо, забыла, что в нашей стране закон защищает законных супругов. Я пенсионерка, у меня есть обязательная доля. Паша — наследник первой очереди. То, что Витя нагородил перед смертью, любой судья признает бредом сумасшедшего.
Паша стоял в дверях, переминаясь с ноги на ногу.
— Галь, ну правда. Давай по-хорошему. Перепиши всё на мать, и забудем это как страшный сон. Мы же семья.
Я вытащила из кармана ту самую желтую квитанцию и молча положила её на стол, прямо перед свекровью.
— Это за ноябрь, Нина Андреевна. Сиделка из службы «Забота». Здесь стоит моя подпись и моя фамилия. А вот здесь — сумма. Тридцать восемь тысяч четыреста рублей. Паша тогда сказал, что на работе задержка, а вы... вы тогда как раз в Белокуриху уехали. Сказали, что не можете видеть, как он угасает.
— И что? — свекровь брезгливо отодвинула бумажку. — Какое это имеет отношение к квартире?
— Прямое. У меня таких квитанций двенадцать штук. И еще стопка чеков из аптеки. А еще у меня есть видеозапись — Виктор Петрович сам попросил меня записать, как вы с Пашей обсуждали в соседней комнате, сколько стоит эта квартира, пока он еще был жив. Он всё слышал. Юрий Николаевич, нотариус, тоже в курсе. Он сказал, что в суде эти записи и чеки будут очень кстати.
Паша вдруг начал тереть переносицу. Он всегда так делал, когда ему становилось страшно.
— Галь, ну зачем ты так... Мы же не со зла.
— Обязательная доля, — я повернулась к свекрови. — Вы правы, Нина Андреевна. Как нетрудоспособная вдова, вы получите четверть. Свою четверть. Дачу в «Рассвете» я уже выставила на продажу через знакомого риелтора. Денег как раз хватит, чтобы выкупить вашу долю в этой квартире.
— Ты меня выгнать хочешь? — Нина Андреевна задохнулась от возмущения. — Родную мать своего мужа?
— Нет. Я хочу, чтобы в этом доме наконец стало тихо. Вы переедете в однушку на Солнечной Поляне. Я уже присмотрела вариант. Хороший район, первый этаж, как вы любите. А эта квартира... я её оставлю себе.
На следующее утро Паша искал зажигалку на кухонном столе. Он долго копался в ящике, а потом вдруг замер.
— Галь... а где мой фартук? Ты вчера стирала?
— Я его выбросила, Паш. Вместе с твоими старыми кроссовками.
Он посмотрел на меня, и в его глазах я впервые увидела не раздражение, а пустоту. Он понял. Понял, что пять тысяч сто десять дней закончились вчера в десять тридцать утра.
С Ритой, моей единственной подругой, мы не говорили с октября. Она тогда сказала: «Терпи, Галь, мужик-то непьющий, квартира большая». Вчера она прислала СМС: «Слышала новости. Ну ты и змея, конечно». Я не ответила. Удалила чат и заблокировала номер.
Через месяц я стояла в пустой гостиной. Мебель свекрови уехала на Солнечную Поляну. Паша забрал свои диски, телевизор и почему-то одну мою декоративную подушку. Я не стала спорить.
Под зеркалом в прихожей я наконец нашла ту самую перчатку. Вторую, потерянную. Она лежала в старой вазе, засыпанная какими-то чеками и рекламными листовками. Я надела её, провела рукой по кожаной поверхности.
На кухне на подоконнике стоял его кактус. Виктор Петрович всегда говорил: «Галька, ты его не залей, он тишину любит». Я полила его — ровно три столовые ложки воды, как он учил.
Утром я проснулась в шесть. Лежала и слушала, как просыпается город. За стеной больше никто не кашлял. Никто не хлопал дверью холодильника. Никто не выговаривал мне за лишний сахар в шарлотке.
