Время от времени читаю канал «Системный блок», что мне очень симпатичен. Диапазон тем у проекта примерно такой: судьба языка в цифровом мире. Соответственно, есть посты и про нейросети. На этот раз мне встретилось интервью с человеком, представленным «технооптимистом», и с заинтриговавшим меня упоминанием средневековья. Вот оно – https://sysblok.ru/interviews/odin-chelovek-smozhet-postroit-kompaniju-v-milliard-dollarov-intervju-s-tehnooptimistom-ivanom-jamshhikovym/ .
Я прочел материал целиком. Риторика респондента, его рассуждения несколько раз меня удивили. Откажусь от навешивания ярлыков и ограничусь словами о двояком впечатлении. Допускаю, что фактурный персонаж, именующий себя технооптимистом, делающим нарочитый акцент на глубокой вере в благо технологий, должен выглядеть сообразно декларируемым ценностям.
Мой bias простой: я технооптимист. Я считаю, что технологии в целом приносят больше пользы, чем вреда.
Категоричным, непреклонным, даже игнорирующим спорные грани проблемы. В то же время я не мог не заметить, как при чтении свербело ощущение, что я периодически имею дело с наивными утверждениями, бедность которых постарались подать с хорошей стороны – как откровенно обозначенную предвзятость.
Недостатки, сомнительные места можно оставить как есть, списав на природу мнения, открытого для споров и инициирующего дискуссию. Нельзя не признать, что в материале хватает сдержанных утверждений без возведения в абсолют. Но рассказчик не казался трикстером, провоцирующим обсуждение. Изложенные им детали биографии, на мой взгляд, вообще свидетельствовали о попытках последовательно превращать свою точку зрения в авторитетную позицию, определяющую мировоззрение людей. Потому решил высказаться о нюансах повествования.
Ключевым тезисом можно назвать слова, что технологии по природе благие.
Поэтому я и называю себя радикальным технооптимистом. Я не готов обсуждать, хорошие технологии или плохие — для меня они хороши по определению.
Я просто предлагаю принять как аксиому, что технологии — это хорошо, и дальше разговаривать, исходя из этого. Если эта аксиома не принимается, у нас не получится конструктивного разговора, потому что я не готов ее обсуждать.
Интонация понятна, значима для всего материала и при этом проговаривается не с порога. Примечательно, что три приведенных цитаты имеют тонкие различия. Самая сильная – та, что несет конструкцию «по определению», и сливается с расширенной версией, в которой фигурирует «аксиома». Вопрос природы или сущности предполагает познание и, соответственно, обсуждение. Строгая формула с определением – запрещает на уровне логики, так как есть завершенная модель, отклонения от которой будут искажением. Полагаю, заметно, что такое написание отличается от первой цитаты о предвзятости со словами про «больше пользы, чем вреда». Мои возражения собираются вокруг более жесткой версии, через призму которой я воспринимал долю положений, высказанных интервью.
Вводимая ей установка встраивается в то, что технологическая линия рассуждений сама по себе ведет к правильным ответам. Мы убираем в сторону смысл, стоящий за «хорошо» и просвечивающийся в манипулятивных вопросах вроде
Приводил рациональные аргументы: вот, например, детская смертность — это плохо, правда? А технологии ее снижают. Значит, технологии — это хорошо.
чтобы перейти к реализации или внедрению.
Из-за этого канва размышлений не раз сбоит, производя незаметные смысловые подмены, цепляющиеся за судьбоносную роль техники и вторичное положение человека. Так смешиваются качественные улучшения и количественные, относящиеся преимущественно к маркетинговым изменениям, путается рост мощностей с ростом смысла, расширение производства – с расширением жизни и возможностей. Выходит ситуация, когда благо предопределено на уровне системы, отчего критика выглядит избыточной и разноплановые решения преподносятся в обертке нейтральных инженерных инноваций.
Например, нам предлагают точку зрения, согласно которой рост производительности означает повсеместное облегчение жизни. Да, фиксируется, что это историческая тенденция.
Исторически повышение производительности труда приводило к тому, что люди становились богаче, а когда люди становятся богаче — они начинают лучше жить. Рост производительности труда обычно приводит к росту ВВП на душу населения, что, в свою очередь, улучшает уровень благосостояния, снижает болезни, повышает продолжительность жизни.
Сложная цепочка реализации, включающая реакции рынка с монополиями и трудоустроенностью, действия общественных сфер с культурными барьерами, социальными гарантиями, нивелируется до шага к приятно звучащему тезису о благополучии. Мы читаем о переходе от мысли про включение лампочки к мгновенному озарению светом. Увеличение мощностей – только потенциал, воплощение обходится обществу ценой. Из одной возможности не следует безусловное решение, также неочевидно кто, в каком объеме получит доступ к новым мощностям и благам. Часть общества, как нередко происходит со странами третьего мира, легко может оказаться включенной в прогресс и исключенной из его устройства и распределения результата.
Справедливости ради отмечу, что респондент не пренебрегает целиком анализом настоящего. Он оговаривает риски, затрагивает проблему политических издержек от внедрения новых технологий. Тем не менее его перспектива подчинена выбранной точке отсчета:
Надо понимать, что любая новая технология создает безработицу. Любая технология, которая облегчает труд, снижает спрос на труд предыдущего типа. Так было всегда: переход к фабричному производству в свое время привел к массовой безработице.
В связи с экологией добавляются и глобальные риски, связанные с массовыми миграциями из-за изменения климата — они, в свою очередь, меняют геополитический расклад. Сценариев много. Но исторически почти всегда работает одно и то же правило: важно не допускать монополизации и поддерживать конкуренцию. Когда есть конкуренция между компаниями и обществами, в конечном итоге выигрывает потребитель. Когда конкуренции нет, все быстро скатывается в монополию — а это почти всегда плохо.
Следующий пункт моей критики посвящен интерпретации Средневековья. Гость интервью связывает исторический образ с художественными произведениями и подает как метафору регресса. Он приводит несколько кинокартин, воскрешая в нашей памяти сцены застоя и дефицита знаний. Бесспорно, существуют культурные нарративы об упадке и скатывании в феодализм, живописная тяга к феодальному будущему. Это все-таки симптом, причины которого лежат в области уже привычного распределения власти.
Есть и второй заметный тренд — тяга к Средневековью. Фэнтези как жанр, «технологическое Средневековье» вроде «Звездных войн» или «Дюны». Формально технологии есть, но общество при этом феодальное, и идея прогресса как улучшения жизни человека там почти отсутствует. Все чаще появляется представление, что по мере технологического развития качество жизни будет регрессировать. Иногда там не только общество деградирует — иногда и сами технологии стагнируют или распадаются.
Средневековые черты современного мира лучше трактовать не через деградацию и откат к старине. Следы архаики – следствие неравномерности в воплощении глобальной современности, такой одномоментной связи всего земного шара. Точечное развитие одних зон, распад быта в других ведут к асимметричному (в темпоральном и символическом планах) присутствию вещей и идей. Визуально кажется, что они происходят из условного отката до прошлого состояния. Напротив, они – плод обновлений. Просто таких, когда активная часть человеческой цивилизации концентрируется на узких фронтирах, где сосредоточены политические, экономические интересы, где есть выгода и престиж, какая-то отдача. Все прочее начинает выглядеть рудиментом, ведь оно поддерживается в достаточной мере для реализации проектов, связанных с общим авангардом цивилизации.
Какая-нибудь африканская страна довольствуется вложениями в развитие добычи полезных ископаемых и их транспортировку до платежеспособных контрагентов, минимальным поддержанием порядка и здравоохранения. При этом ее граждане могут не просто иметь ограниченный доступ к этим же ресурсам, а вообще едва испытывать потребность в их использовании. Потому что живут, по меркам европейского сознания, в средневековом мире. Озвученная логика применима и к громадным странам, растянутым и диспропорционально развитым даже внутри себя. На их карте неизменно появляются крупнейшие города, где собираются власть, деньги, самые передовые технологии и самое образованное население. Все «самое», которое вступает в контакт с внешним миром. Этот внешний мир – не буквальное окошко в соседнюю страну, а воображаемая реальность, где находятся все потенциальные партнеры и акторы. Вступить в контакт с ними можно через посредников, в том числе – через интернет.
С оглядкой на интервью в целом можно предположить, что история для гостя открывается через накопление мощности. Это хорошо ложится на ряд мотивов в XX веке: увеличение производства влечет рост богатства, что приводит к улучшению жизни. Это иллюзия, возникающая при наблюдении за общей историей человечества, потому как при уменьшении уровня рассмотрения мы увидим разрывы между этими этапами.
Рассуждения о развитии человечества требуют осторожного обращения с масштабом. Это распространяется как на пространство с визуальными воплощениями, похожими на архаизмы и ветошь, так и на время – образ будущего. Будущее уже не рождается как локальная эсхатология одного сообщества. Оно собирается в общем поле, где смешаны интересы и неравенства, множество конкурирующих проектов. Поэтому прежние траектории прогресса вроде покорения и заселения космоса, бывшего почти мифологемой для горстки стран в период Холодной войны, могут тонуть под навалом иных запросов. Дело не в том, что люди разучились мечтать и наступили темные века. Причина в перегруженности глобальной современности, когда авангардные замыслы проигрывают тяжести текущих потребностей и управляемых выгод.
Мы приходим к теме образования и самореализации. Эти понятия причастны нашим амбициям: тому, как мы воображаем и что именно. В интервью чувствуется раздражение по отношению к стандартной модели образования, где учитель олицетворяет инстанцию, оценивающую ход обучения и занимающуюся объяснением. При этом текст пестует мечту о наставнике, что формирует человека.
В Средние века людей учили не так, как сейчас. В Древней Греции Академия вообще была садом, по которому философы ходили, обсуждали идеи и что-то рисовали на дорожках. Это было элитарное образование, не массовое. Но если растет производительность труда и растет производительность труда учителя, а обучение хардскиллам можно отдать искусственному интеллекту, ничто не мешает сделать элитарное образование массовым — на уровне того, каким оно было столетия назад.
Напряжение между отказом от шаблонного объяснения и панегириком античному ментору получает разрешение в разведении хардскиллов и софтскиллов, отвечающих за социальные контексты. Только новый образ учителя встраивается в ожидания от ИИ, дающего ответы, и подвешивается тема навигации по этим ответам. Ответам предшествуют вопросы, которые тоже нужно научиться задавать, двигаясь от старых «ответов». Процессы познания, понимания различны. Более того, они сопровождают человеческое становление, для него необходимо строить критерии, размежевывать ошибки и идеи с потенциалом, прививать внимательность и терпеливость. Старая добрая розга учителя тут ни при чем, это как раз бесспорно преходящее. Фундаментальная тема, неотделимая от образования вообще, – это тема человеческого усилия. Его природы и значения.
Совокупность нежеланных, вызывающих сопротивление черт выражается в способности самостоятельно мыслить, потому что мышление полно разочарований, попыток, не окупающихся за один шаг усилий и утрат. Альтернатива с получением готового решения в качестве реакции на чистый импульс желания – неоднозначный маршрут. Он скорее разовьет инфантильные черты – интенсифицированную привычку получать желаемое – вместо когнитивных способностей.
Самое глубокое место путаницы, на мой взгляд, – это авторское понимание самореализации. Корень проблемы кроется в истолковании «технологии». Ошибочно понимать ее в значении способности делать что-то. Она является продолжением человека и идей, усилителем намерений и структур. Одна технология может как освободить, так и поработить, как развить навыки человека, так и закрепостить личность.
Второй важный момент — самореализация. Искусственный интеллект сильно ее демократизирует. С генеративными моделями ты просто берешь и делаешь. Придумал мультфильм — можешь быть его режиссером. То же самое происходит с кино, компьютерными играми и вообще с искусством: цифровой порог входа резко снижается.
Рассказчик едва ли не полностью элиминирует процессуальность и описывает самореализацию, словно это получение. Человек оказывается перед лицом системы и действует как потребитель: формулирует запрос, получает результат. Логика создания, включающая неопределенность форм и содержания, ошибки и противостояние риску распада, частичной или полной неудачи, освоение себя и освоение для себя, сходит на нет. Иными словами, устраняется идея авторства со всеми человеческими характеристиками. Наша культура зиждется скорее на цепочке из желаний, труда, ошибок, эффективной формы по их реализации и признания, нежели на редукции Самости до выбора. Предлагаемая гостем формула перестраивает антропологическую модель, а не лаконично и эффективно ускоряет творчество. Тема становления замещается процедурой получения продукта.
Респондент также подспудно смешивает производство артефактов с обретением значимости. Хотя бы в собственных глазах. Самореализация предполагает интеграцию в культуру, откуда мы можем воспринимать и оценивать себя. Культурное значение не выдается по факту генерации или сборки, потому что оно достигается в поле конфликта, традиции, памяти, и так далее. Интервью проталкивает утешительную, удобную идею: раз форма стала достижимой очень быстро и легкой ценой, то и авторство стало массовым. Честнее не замыкать речь этим вердиктом в самом начале высказывания, предопределяя его, а сфокусироваться на теме культурного веса и обретения собственного голоса. Самореализация, что превращается в потребление собственного образа через сервисы, вероятнее будет бесконечной ситуацией ресентимента, потому что в ней созревает «Я», рассеянное во внешнем и лишенное «веса». Порог входа в производство форм снижается. Эта демократизация не исчерпывает содержания самореализации.
Интервью правда оптимистично. Его доброжелательный настрой вырастает из ценностных ориентиров конкретного человека – рассказчика. Если мы разделим эту перспективу, засматриваясь именно на будущее, то, вероятно, нам откроется то же самое. Только это не совсем честно, тем более при желании быть авторитетом и наставником для других людей. Личный манифест пренебрегает анализом настоящего, вопросами о выращиваемом человеке, о достойном мире. Мажорный лейтмотив раздается и не заглушает трагических обертонов, прорывающихся из-за упрощения человека до функции или объекта для демонстрации технических мощностей. Усилить, в общем-то, можно даже пустоту, завалив ее энергией и получив оглушительную тишину в ответ на попытку реанимировать культуру.