— Лида, ты вообще слышишь меня?! — Матрёна Ивановна стояла посреди кухни в своём вечном халате в цветочек, и голос у неё был такой, что соседи за стеной, наверное, всё слышали. — У меня поясница, у меня давление, у меня вон — видишь? — палец не разгибается! А ты мне что предлагаешь? Терпеть?!
Лида молча ставила чашки в посудомойку. Она давно научилась вот этому — делать что-то руками, пока свекровь говорит. Так спокойнее. Так голос изнутри не рвётся наружу.
Петя в это время сидел в гостиной с ноутбуком и делал вид, что не слышит. Это была их с Лидой негласная договорённость — кто ближе к кухне, тот и принимает удар. Сегодня Лида была ближе.
— Наймите мне помощницу, — чеканила Матрёна. — Нормальную женщину. Я уже не справляюсь одна.
Лида закрыла посудомойку, обернулась.
— Хорошо, Матрёна Ивановна. Найму.
С этого всё и началось.
Лида не стала тянуть. На следующий день после работы — она трудилась бухгалтером в небольшой строительной фирме — заехала к тёте Гале. Та жила в старом районе, в двушке с видом на гипермаркет, и знала, кажется, всех в округе. Если нужен был сантехник, парикмахер, репетитор или врач на дом — шли к тёте Гале.
— Есть тут одна, — сказала та, помешивая кофе. — Вера. Лет сорок, аккуратная, спокойная. Убирает хорошо, с пожилыми ладит. Я её рекомендую.
— А ты её сама видела?
— Ну, мне Клара говорила. Та, что из восьмой квартиры.
Лида слегка насторожилась — рекомендация через вторые руки звучала не очень убедительно, — но записала номер. Позвонила вечером. Голос у Веры оказался приятным, говорила она грамотно, опыт был — несколько лет работы с пожилыми людьми. Договорились на пробный день.
Матрёна, когда узнала, поджала губы.
— Посмотрим. Я людей насквозь вижу.
Вера появилась в понедельник утром — невысокая, в опрятном сером кардигане, с собственной сумкой, в которой лежали перчатки и своя тряпка. Первое впечатление — нормальное. Матрёна окинула её взглядом с головы до ног и ничего не сказала, что уже можно было считать хорошим знаком.
Лида уехала на работу.
Вернулась в семь вечера — квартира блестела. Матрёна дремала в кресле. Петя разогревал ужин.
— Ну как? — спросила Лида, снимая пальто.
— Нормально, — сказал Петя. — Убрала всё. Матери понравилось.
— Вот и хорошо.
Но что-то маленькое, почти неощутимое, зацепило Лиду. Она сама не могла объяснить — что. Просто какое-то беспокойство, которое никак не складывалось в слова.
Вера приходила трижды в неделю. К концу второй недели Матрёна уже называла её «умница» и рассказывала ей про свои болячки. Лида вздохнула с облегчением — кажется, получилось.
А потом начались мелочи.
Сначала пропала купюра — пятьсот рублей, которую Лида точно оставила на полке у зеркала. Она не была уверена, может, сама куда положила. Промолчала.
Потом Петя вышел в выходной с кухни в одной футболке и наткнулся на Веру в коридоре. Та посмотрела на него как-то... слишком долго. Лида заметила этот взгляд краем глаза и почувствовала что-то неприятное — не ревность даже, а скорее тревогу. Как будто в воздухе что-то изменилось.
А в среду вечером Петя сам подошёл к Лиде.
— Слушай... это не моя фантазия, но Вера сегодня предложила мне кофе. Я был один в гостиной, она зашла, поставила кружку и говорит: «Хотите, я могу прийти и в другие дни. Вечером». И так смотрела...
Лида медленно повернулась.
— Как смотрела?
Петя потёр затылок.
— Лид, ты понимаешь, как.
Это был один разговор. Но за ним потянулась нить — и Лида начала замечать всё больше. Вера задерживалась в комнате подольше, когда Петя был дома. Однажды Лида вернулась раньше обычного и увидела, как та стоит в дверях спальни — просто стоит, не убирает, ничего не делает. Просто смотрит.
— Вы что-то искали? — спросила Лида ровно.
Вера ничуть не смутилась.
— Хотела уточнить, стирать ли шторы.
Шторы в спальне были абсолютно чистыми.
Но настоящая буря пришла совсем с другой стороны.
Матрёна позвонила Лиде на работу в четверг — а это было редкостью, свекровь не любила звонить, предпочитала копить претензии до вечера, — и голос у неё был странный. Не злой. Взволнованный.
— Лида. Тут мамаша моя приехала. Неожиданно. Сказала, погостит немного.
Лида закрыла глаза.
Баба Дуся.
Если Матрёна была просто сложным человеком — хитрым, требовательным, умеющим всё повернуть в свою пользу, — то баба Дуся была явлением другого порядка. Ей было восемьдесят восемь лет, она жила одна в Подмосковье, никуда не ездила годами — и вдруг приехала. Просто так. С двумя огромными клетчатыми сумками.
Лида приехала домой и увидела: на вешалке висел огромный пуховик, пахнущий деревней и нафталином, в коридоре стояли разношенные тапки носками наружу, на кресле в гостиной лежала вещи — бесформенный свитер, шерстяные носки, ещё что-то серое и непонятное.
— Баба Дуся, — сказала Лида. — Добрый вечер.
Та сидела перед телевизором и ела из пакета семечки. Не обернулась.
— Здорово, — буркнула баба Дуся. — Чего так поздно? Нормальные хозяйки в шесть дома.
Лида улыбнулась — той улыбкой, которая ничего не значит, — и пошла переодеваться.
К ночи выяснилось, что баба Дуся занимает кабинет Пети — небольшую комнату, где он обычно работал. Матрёна объяснила: «Ну а куда? Она же пожилой человек». Петя молчал, только желваки на скулах ходили.
Перед сном Лида зашла в ванную и увидела чужое бельё, развешенное прямо над раковиной. Унитаз был... лучше не описывать. Лида взяла тряпку, всё вымыла, вышла, закрыла дверь.
Потом легла в кровать рядом с Петей.
— Слушай, — сказал он тихо. — У нас теперь Вера, которая смотрит на меня как на объект, и баба Дуся, которая, кажется, уже успела занять всю квартиру.
— Да, — согласилась Лида.
— И что делать будем?
Лида помолчала. За стеной что-то скрипнуло — шаги. Медленные, крадущиеся. Она приподнялась на локте. Шаги остановились прямо у двери их спальни.
Пауза.
Потом — тихое дыхание.
Лида и Петя переглянулись в темноте.
Под дверью была щель — и в этой щели виднелась тень чьих-то ног.
Петя тихо встал, подошёл к двери и резко открыл её.
В коридоре стояла баба Дуся — в ночной рубашке до пола, с кружкой в руке. Смотрела на них совершенно невозмутимо, как будто это она застала их за чем-то неприличным, а не наоборот.
— Воды попить вышла, — сказала она. — Чего вскочил?
— Баба Дуся, — Петя говорил тихо, но в голосе было что-то злое. — Вы стояли под дверью.
— Ничего я не стояла. Шла мимо, остановилась — колено прихватило. — Она покосилась на Лиду, которая сидела в постели, завернувшись в одеяло. — Ты бы халат надела, невестка. Неприлично так-то.
И ушла, шаркая тапками.
Петя закрыл дверь. Повернул ключ в замке — замок был старый, почти декоративный, но всё же.
— Вот теперь я точно не сплю, — сказал он.
Утром за завтраком баба Дуся разложила на столе свои таблетки — штук двадцать, не меньше, — и принялась методично их сортировать прямо рядом с тарелками. Лида молча пила кофе. Петя смотрел в телефон с видом человека, который очень хочет оказаться в другом месте.
Матрёна вошла в кухню, увидела таблетки и тут же начала:
— Мама, я же говорила — есть специальная коробочка для таблеток, не надо на стол.
— Да ладно тебе, — отмахнулась баба Дуся. — Место есть.
— Мама!
— Матрёна, не ори с утра. У меня давление.
Лида встала, поставила кружку в мойку и тихо вышла из кухни. Иногда лучшее, что можно сделать — это просто уйти.
В тот день Вера пришла в половину одиннадцатого. Увидела бабу Дусю — и что-то в её лице изменилось. Не испуг, не удивление. Скорее — быстрая оценка, как у человека, который привык мгновенно просчитывать ситуацию.
Баба Дуся, в свою очередь, уставилась на Веру долгим немигающим взглядом.
— Это кто? — спросила она у Матрёны.
— Помощница. Я же говорила тебе.
— Не говорила, — отрезала баба Дуся. — Чужой человек в доме ходит, как будто я слепая и не вижу. Хорошо.
Вера улыбнулась — вежливо, профессионально — и прошла в коридор за тряпкой. Но Лида, которая задержалась дома до обеда из-за удалённого совещания, заметила: пока Вера убирала в гостиной, баба Дуся не отходила от дверного проёма. Просто стояла и смотрела. Молча.
Это было неприятно. Но по-своему полезно — под таким надзором Вера вела себя безупречно.
Неприятности случились после обеда, когда Лида ненадолго вышла в аптеку.
Вернулась — и сразу почувствовала: что-то не так. Петя стоял на кухне с таким лицом, как будто только что проглотил что-то кислое.
— Что случилось? — спросила Лида, снимая куртку.
— Вера нашла мой старый бумажник, — сказал Петя. — Тот, что я потерял месяц назад. Он завалился за тумбочку в прихожей. Там было три тысячи.
— И?
— Принесла мне пустой. Сказала — нашла вот, отдаю. И смотрела при этом честно, прямо в глаза.
Лида медленно повесила куртку.
— Денег не было?
— Не было.
Они помолчали. За стеной работал телевизор — баба Дуся смотрела какое-то старое кино на повышенной громкости.
— Петь, — сказала наконец Лида. — Ты уверен, что они там были?
— Лид. Я сам туда клал.
Вечером, когда Вера уже ушла, Лида позвонила тёте Гале.
— Галя, ты мне Веру посоветовала.
— Ну да, Клара говорила — хорошая женщина.
— А Клара где её взяла?
Пауза.
— Ну... она говорила, что по объявлению нашла. Или по рекомендации. Я не помню точно.
Лида потёрла лоб.
— То есть ты её лично не знаешь.
— Лид, ну я же думала...
— Всё, Галь, спасибо.
Она положила трубку. Петя смотрел на неё вопросительно.
— Рекомендация — пустышка, — сказала Лида коротко. — Никто её не знает. Цепочка из трёх человек, каждый слышал от кого-то.
— Значит, увольняем?
— Подождём до пятницы. Хочу сама посмотреть.
Пятница началась скверно — баба Дуся с утра разложила на ванной полке свои вещи, заняв всё пространство, а на полу оставила мокрые тапки прямо посреди прохода. Лида споткнулась, схватилась за полотенчик, полотенчик слетел. Хорошее начало дня.
Матрёна, когда Лида аккуратно сказала ей об этом, пожала плечами:
— Она пожилой человек, Лида. Нельзя же так.
— Матрёна Ивановна, я просто прошу убирать вещи с прохода. Чтобы никто не упал.
— Ты всегда преувеличиваешь.
Лида вышла из кухни. Дошла до спальни, закрыла дверь, постояла немного у окна. За окном шумел город — трамвай, чьи-то голоса, гудок машины. Обычная жизнь. Там, снаружи, всё было проще.
Вера пришла в полдень. Лида сидела в спальне с ноутбуком — якобы работала, на самом деле ждала.
Где-то через час она тихо вышла в коридор.
Вера стояла у тумбочки в прихожей. Ящик был приоткрыт — тот самый, где Лида держала конверт с деньгами на хозяйство. Вера стояла боком, но руки... руки были не на тряпке.
— Вера, — сказала Лида спокойно.
Та обернулась. Ни тени смущения — только быстрый, цепкий взгляд.
— Я протираю тумбочку.
— Я вижу, — сказала Лида. — Мне нужно с вами поговорить. Сегодня последний день. Мы больше не нуждаемся в помощнице.
Вера помолчала секунду. Потом кивнула — коротко, без лишних слов — и пошла за своей сумкой.
Уже у двери она обернулась и посмотрела — не на Лиду, а куда-то за её спину. Туда, где в глубине квартиры был слышен голос Пети.
Лида не сдвинулась с места.
Дверь закрылась.
Тишина в прихожей длилась ровно три секунды — потом из гостиной донёсся голос бабы Дуси:
— Ушла, что ли? Ну и правильно. Я сразу сказала — глаза нехорошие.
Лида прислонилась спиной к стене и тихо рассмеялась — сама не зная почему. Наверное, потому что жизнь иногда выдаёт такое, что остаётся только смеяться.
Но радоваться было рано. Вера ушла. А баба Дуся — осталась.
И судя по тому, что в прихожей уже появилась новая пара тапок — тёплых, огромных, с помпонами, — уходить она не собиралась.
Прошла неделя после ухода Веры — и жизнь в квартире не стала тише. Скорее наоборот.
Баба Дуся окончательно освоилась. Теперь она ходила по квартире как хозяйка — медленно, основательно, заглядывая во все углы. Холодильник открывала по десять раз на дню, комментируя содержимое вслух. «Опять эта ваша моцарелла. Что за еда вообще». Пульт от телевизора перекочевал на её тумбочку и обратно не возвращался.
Матрёна при матери как-то странно менялась — становилась мягче, почти беспомощной. Куда девалась её привычная властность, непонятно. Зато появлялось что-то детское, капризное.
— Петенька, — говорила она сыну голосом, от которого у Лиды сводило зубы, — мы с бабушкой так устали. Мы столько пережили этой зимой. Нам бы отдохнуть.
Петя слушал, кивал, смотрел в сторону.
Лида наблюдала за этим спектаклем и ждала — чем закончится.
Идея про санаторий появилась как будто сама собой — но Лида потом долго думала, что ничего случайного в этом не было.
Началось с бабы Дуси. Та за ужином вдруг начала рассказывать про какую-то знакомую — Тоню из Щёлково, — которая ездила в санаторий под Тверью и вернулась другим человеком. Грязи, говорит, там лечебные. И сосны. И кормят три раза.
— Нам бы так, — вздохнула баба Дуся. — Старые мы уже. Замученные.
Матрёна тут же подхватила:
— Да, Петя. Я давно хотела сказать. Мне врач ещё в феврале говорил — надо на воды. Спина совсем не та.
Петя посмотрел на Лиду. Лида посмотрела в тарелку.
— Сколько стоит? — спросил Петя.
И вот тут началось настоящее искусство.
Матрёна достала откуда-то распечатку — уже готовую, с ценами, с описанием номеров, с фотографиями соснового бора. Санаторий «Берёзовая роща», двенадцать дней, двухместный номер, всё включено. Лида смотрела на эту распечатку и понимала: готовились заранее. Никакой Тони из Щёлково не было. Была спланированная операция.
— Это же недёшево, — осторожно сказал Петя, разглядывая цифры.
— Петенька, — Матрёна накрыла его руку своей ладонью. — Ты же знаешь, мы бы сами. Но пенсия — ты понимаешь. Мы не просим много. Просто половину. Остальное у нас есть.
— Откуда у вас остальное? — не удержалась Лида.
Баба Дуся посмотрела на неё с таким выражением, как будто та сказала что-то неприличное.
— У меня, между прочим, сбережения. Я всю жизнь работала.
Лида кивнула и замолчала. Петя вздохнул — тем вздохом, который она знала наизусть. Это был вздох капитуляции.
Деньги он отдал в пятницу вечером. Отсчитал, передал матери — та взяла быстро, почти выхватила, спрятала в карман халата.
— Спасибо, сынок. Вот увидишь, вернёмся — совсем другие люди будем.
Лида стояла в дверях кухни и думала: что-то здесь не так. Но что именно — не могла поймать.
В субботу утром баба Дуся собирала вещи. Громко, с комментариями — «где мои шерстяные носки», «Матрёна, ты мой крем видела», «чего этот чемодан не закрывается». Матрёна бегала вокруг неё с пакетами.
В половину одиннадцатого приехало такси.
— Ну, до свидания, — сказала баба Дуся Лиде, застёгивая пуговицу на пальто. — Ты девка ничего, только характер надо помягче.
— Счастливой дороги, — ответила Лида.
Матрёна чмокнула Петю в щёку, помахала Лиде рукой — и через минуту обе уже грузили вещи в такси. Быстро, деловито, совсем не по-старчески.
Дверь подъезда закрылась.
Петя и Лида стояли в прихожей.
— Тихо, — сказал Петя.
— Тихо, — согласилась Лида.
Они переглянулись. И впервые за несколько недель оба улыбнулись — по-настоящему.
Тишина продержалась до вторника.
Петин телефон зазвонил в девять вечера. Незнакомый номер, но код региона — Тверская область.
— Алло?
— Вы родственники Матрёны Ивановны Сорокиной? — голос был официальный, усталый, с интонацией человека, которому не впервой звонить по таким поводам.
— Да, я сын. Что случилось?
Пауза.
— Ничего страшного, не волнуйтесь. Все живы. Но у нас тут... ситуация.
Ситуация оказалась следующей.
В санатории «Берёзовая роща» Матрёна и баба Дуся появились в воскресенье днём — бодрые, с двумя клетчатыми сумками и термосом. Заселились в двухместный номер, похвалили вид из окна.
А дальше началось.
К вечеру первого дня баба Дуся поссорилась с соседкой по столовой — пожилой учительницей из Ярославля — из-за того, что та, по мнению бабы Дуси, «громко жевала». На второй день Матрёна явилась на процедуру грязелечения и потребовала другую грязь — эта, по её словам, «пахла не так». Медсестра объяснила, что грязь одна для всех. Матрёна попросила главврача.
Главврач пришёл. Пожалел об этом.
Матрёна объяснила ему про грязь, про сквозняк в коридоре, про то, что компот на ужин слишком сладкий, и про соседа через стенку, который кашляет по ночам. Главврач слушал двадцать минут, потом сослался на обход и исчез.
Баба Дуся тем временем нашла своё поле деятельности — общий холл, где вечерами собирались отдыхающие. Там она и устроилась с вязанием, комментируя всё происходящее вслух. Чью-то причёску, чью-то походку, телевизионную передачу, качество кресел.
На третий день к администратору пришла делегация — пять человек — с просьбой пересмотреть рассадку в столовой.
Именно тогда администратор и позвонила Пете.
— Понимаете, — говорила она в трубку аккуратно, подбирая слова, — ваши родственницы — люди, безусловно, колоритные. Но у нас санаторий, режим, другие отдыхающие...
— Они что-то сломали? — спросил Петя на всякий случай.
— Нет-нет. Просто... очень активные. Ваша мама сегодня переставила мебель в номере и попросила принести другую лампу. Мы принесли. Потом она попросила вернуть старую. Персонал занят этим уже второй час.
Петя зажмурился.
Лида сидела рядом, слышала каждое слово и старалась не смеяться — потому что смеяться было одновременно и хочется, и не очень уместно.
— Я поговорю с мамой, — сказал Петя.
— Будьте добры.
Он позвонил Матрёне. Та взяла трубку бодро, явно в хорошем настроении.
— Петенька! Как вы там?
— Мам. Мне звонила администрация.
Секундная пауза. Потом — обиженно:
— Ну вот, уже нажаловались. Я просто хотела нормальные условия. Мы же деньги платили.
— Мам, не трогай мебель.
— Там лампа светила прямо в глаза!
— Мам.
— Хорошо, хорошо. Не кричи.
Он положил трубку и посмотрел на Лиду.
— Двенадцать дней, — сказал он.
— Двенадцать дней, — повторила она.
Санаторий пережил их визит — с потерями для нервной системы персонала, но в целом достойно. Говорят, на пятый день баба Дуся неожиданно подружилась с той самой учительницей из Ярославля — они вместе смотрели сериал и ели принесённые из дома сушки. Матрёна на восьмой день признала, что грязь всё-таки помогла спине.
Они вернулись в воскресенье — загорелые, отдохнувшие, с пакетами местного варенья.
— Хорошо там, — сообщила баба Дуся с порога. — Только персонал грубоватый.
Лида приняла пакеты, поставила чайник.
Петя помог занести чемодан.
Всё вернулось на круги своя — шум, тапки в коридоре, таблетки на столе.
Но что-то всё же изменилось. Лида поняла это вечером, когда мыла посуду и слышала из гостиной, как баба Дуся рассказывает Матрёне что-то про учительницу — смешно, в лицах. Матрёна смеялась. Петя что-то добавлял.
Обычный вечер. Шумный, немного нелепый, живой.
Лида вытерла руки полотенцем и подумала: ну и ладно. Не идеально. Зато не скучно.
С этим, пожалуй, можно жить.