Галина Ивановна проснулась в шесть утра, как всегда. За окном было ещё темно, но на кухне уже горел свет — это Света вышла покурить на балкон, хлопнув дверью так, что задрожали стекла в шкафах. Галина Ивановна вздохнула, накинула халат и пошла ставить чайник.
Сегодня был её день рождения. Шестьдесят лет.
Она долго думала, говорить об этом или нет. В прошлом году она лишь намекнула, а Света тогда скривилась: «Ой, мам, ну какие праздники, у нас ипотека, ты же знаешь, мы каждую копейку считаем». Хотя никакой ипотеки тогда ещё не было. Был просто кредит на машину, которую Света разбила через месяц. Но Галина Ивановна промолчала. Она всегда молчала.
За пять лет, что она жила здесь, в этой самой квартире, которую сама же и подарила сыну, она научилась молчать. Молчать, когда Света оставляла грязную посуду в раковине. Молчать, когда внука забирали из сада, а её просили посидеть с ним, потому что «ты же всё равно дома сидишь». Молчать, когда её пенсию — пятнадцать тысяч — Света называла «каплей в море», но эти «капли» исправно уходили на продукты, на лекарства для свекрови и на те же салфетки, которые Света требовала подавать к столу.
Сегодня Галина Ивановна решила: будет стол. Скромный, но будет. Она ещё вчера купила курицу, замариновала её в кефире, поставила в холодильник. Достала солёные огурцы, которые сама же и крутила в августе. Нарезала колбасу — ту самую, дешёвую, «молочную», зато свою, любимую. Дима в детстве такую обожал.
Гостей она не звала. Звать было некого. Подруги кто поумирали, кто разъехались. Одна тётя Клава в деревне осталась, но та в прошлом году ногу сломала, еле ходит. Галина Ивановна думала, что сегодня придут только свои: сын, невестка, внук. Посидят, чаю попьют. Может, Дима хоть цветы купит, как в детстве, когда ещё маленький был, бежал с букетом астр с базара.
Она накрыла на стол. Курица удалась, румяная, сочная. Поставила в центр, украсила зеленью, которую на балконе вырастила. Достала из серванта хрусталь — единственное, что осталось от мамы. Ваза для цветов, если вдруг принесут.
В половине девятого из спальни вышел Дима. Лохматый, сонный, в растянутых трениках. Чмокнул мать в щёку, буркнул «с днём рожденья» и уткнулся в телефон, усевшись на диван.
Спасибо, сынок, тихо сказала Галина Ивановна. Будем сегодня ужинать, я курочку сделала.
Ага, хорошо, не глядя ответил Дима.
В комнату вошла Света. Она уже была при полном параде: волосы уложены, ногти накрашены, халат шёлковый, с кружевами. Окинула взглядом стол, и Галина Ивановна заметила, как дрогнул её нос, будто она принюхивалась к запаху нищеты.
О, Галина, с днём варенья, бросила Света, даже не глядя на свекровь. Чего наготовила-то?
Галина Ивановна внутренне сжалась, но улыбнулась. Проходи, Светочка, садись. Я тут курочку, огурчики...
Огурчики, хмыкнула Света. Ладно, к вечеру посмотрим. Ты это, убери пока со стола, а то мы завтракать будем. Поставь в холодильник. А то заветрится.
Галина Ивановна послушно начала переставлять тарелки. Курицу завернула в фольгу, салат убрала. На столе осталась только колбаса и сыр.
Света села напротив Димы, закурила прямо на кухне, стряхивая пепел в блюдце. Дима даже не посмотрел в её сторону. Он листал ленту, изредка хмыкая.
Слышь, Дим, вечером Игорь с Ленкой придут, сказала Света, выпуская дым к потолку. Надо стол накрыть прилично. Шампанское купи, там, фрукты. Не как в прошлый раз.
Ага, кивнул Дима.
Галина Ивановна замерла у холодильника. Вечером гости? Игорь и Ленка — друзья Светы, богатые, как она говорит. У них свой бизнес, машина, они в Турцию два раза в год летают. Приходят обычно с подарками, но Света всегда потом полдня ноет, что подарки дешёвые, не угадали.
А меня, значит, не зовёте? спросила Галина Ивановна, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.
Света медленно перевела на неё взгляд. Взгляд был тяжёлый, липкий.
Галь, ну ты чего? Там молодёжь будет, танцы, музыка. Тебе же скучно будет. Да и устанешь ты. Посиди в своей комнате, телевизор посмотри. У тебя вон сериал какой-то идёт.
Галина Ивановна хотела сказать, что она тоже не старая ещё, что ей всего шестьдесят, что она тоже умеет разговаривать и шутить. Но вместо этого кивнула и закрыла холодильник.
Хорошо, Светочка, как скажешь.
Днём Галина Ивановна убралась в квартире. Помыла полы на кухне, протёрла пыль в зале, хотя там никто не живёт, только гостей принимают. Света с Димой уехали по магазинам, внук был в саду. В квартире было тихо, только часы тикали на стене.
Она зашла в свою комнату. Маленькая, двенадцать квадратов, но своя. Здесь стоял старый диван, доставшийся от бабушки, платяной шкаф и тумбочка, на которой лежали фотографии. Вот Дима маленький, в школьной форме. Вот её муж, Серёжа, за месяц до смерти, стоит в новой рубашке, улыбается. Вот они все вместе на море, двадцать пять лет назад.
Она села на диван и вдруг почувствовала, как сильно устала. Не спина устала, не руки. Душа устала. Пять лет она здесь живёт. Пять лет она слушает «Галь», «принеси», «подай», «убери». Сын её уже и мамой называет только по праздникам, и то если Света не слышит.
Она вспомнила тот день, когда подписывала дарственную. Дима тогда пришёл с женой, оба такие ласковые, такие заботливые. Мамочка, ты же не против, что мы пропишемся? Мамочка, это же для внука, для Сашеньки, чтобы в хорошую школу пошёл по прописке. Мамочка, ты всегда здесь жить будешь, это твой дом.
Юрист, которого они привели, что-то говорил про право пожизненного проживания. Галина Ивановна тогда не вникала. Она верила сыну. А сын сказал: «Мам, это формальность, ты же наша, куда мы без тебя».
Она и подписала.
Вечером, когда начало темнеть, приехали гости. Игорь и Лена приехали на своей чёрной машине, привезли коробку конфет и букет роз — огромный, шикарный, в шуршащей плёнке. Галина Ивановна открыла дверь, приняла цветы, хотела улыбнуться, но из-за спины выскочила Света, выхватила букет.
Ой, какая прелесть! Леночка, спасибо! Проходите, проходите, мы вас заждались.
Лена, худая, высокая, с идеальным макияжем, чмокнула Галину Ивановну в щёку и сразу прошла в зал, даже не разувшись. Игорь кивнул, буркнул «здорово» и тоже скрылся в комнате.
Галина Ивановна осталась в прихожей с коробкой конфет в руках. Потом тихонько поставила её на тумбочку и пошла на кухню. Сегодня она решила не мешаться.
Через полчаса из зала донеслись звуки музыки, смех, звон бокалов. Галина Ивановна сидела на кухне, пила чай с мятой и смотрела в окно. За окном падал снег, крупными хлопьями, красиво. Она вспоминала, как в молодости они с Серёжей в такой снегопад ходили гулять в парк, валялись в сугробах, смеялись. А потом родился Дима, и они также сидели у окна, смотрели на снег, и Серёжа говорил: «Смотри, наш сын вырастет, приведёт в дом невестку, будет у нас внуков нянчить». Мечтал.
Галина Ивановна сглотнула ком в горле. Допила чай, помыла чашку и пошла в свою комнату. Легла на диван, укрылась старым пледом. Музыка из зала долбила так, что стены дрожали. Но она привыкла.
Часов в десять вечера дверь в её комнату распахнулась. На пороге стояла Света. Раскрасневшаяся, с бокалом в руке, но глаза злые, колючие.
Галь, ты чё тут разлеглась? Вставай, помоги. Гости хотят чаю, а у нас посуда грязная. Иди, помой.
Галина Ивановна медленно села. Сердце забилось часто-часто, где-то в горле.
Света, у тебя гости, я не хочу мешать.
Не хочешь мешать? Света усмехнулась и шагнула в комнату, прикрыв за собой дверь. Слушай сюда, мамаша. Ты тут живёшь, жрёшь нашу еду, пользуешься нашим светом и водой. Так что изволь отрабатывать. Вставай и иди на кухню. И без разговоров.
Галина Ивановна встала. Молча. Надела халат поверх ночной рубашки и пошла за ней.
На кухне было накурено. Грязные тарелки горой возвышались в раковине. На столе валялись огрызки, кожура от фруктов, пустые бутылки. Галина Ивановна засучила рукава и открыла кран.
Из зала доносились голоса. Она слышала, как Лена спрашивает: «А где мама Димы? Что она не выходит?». И ответ Светы:
Да она у нас вроде как за уборщицу. Стесняется, наверное, к культурным людям выходить. Вы не обращайте внимания, ей так больше нравится. Зато при деле, не бездельничает.
Голоса затихли, потом раздался смех. Галина Ивановна продолжала мыть посуду. Горячая вода обжигала руки, но она не чувствовала. В голове стучало: «За уборщицу... за уборщицу...».
Через пять минут на кухню вышел Дима. Встал у двери, мялся.
Мам, ты это... не обижайся. Света не со зла. Просто выпила лишнего.
Галина Ивановна выключила воду, вытерла руки полотенцем. Повернулась к сыну. Посмотрела ему прямо в глаза.
Дим, а ты? Ты тоже так считаешь? Что я тут уборщица?
Дима отвёл глаза, засунул руки в карманы джинсов. Мам, ну зачем ты драматизируешь? Ну пошутила она.
Она вымыла всю посуду. Вытерла стол. Собрала мусор. Потом тихо ушла в свою комнату и закрыла дверь. Музыка играла до двух ночи. Галина Ивановна не спала. Она лежала и смотрела в потолок.
А утром, когда гости разъехались, а Света и Дима ещё спали, она вышла на кухню, села за стол и написала записку. Всего несколько слов. Потом достала из ящика связку ключей — от квартиры, от своей комнаты, от почтового ящика. Положила на стол. Ровно, аккуратно.
Собрала старую сумку, ту, с которой когда-то приехала сюда пять лет назад. Положила документы, две смены белья, фотографии мужа и маленького Димы. Больше брать было нечего. Всё, что было ценного, она уже давно отдала.
Она вышла в коридор. Дверь в спальню сына была приоткрыта. Оттуда доносилось ровное дыхание. Галина Ивановна постояла секунду, хотела зайти, попрощаться, поцеловать внука, который спал в своей комнате. Но не решилась.
Она тихо открыла входную дверь, вышла на лестничную клетку и нажала кнопку лифта. Лифт ехал долго, со скрежетом. Когда двери открылись, она обернулась в последний раз на дверь квартиры, за которой прожила почти всю свою жизнь.
Потом шагнула в лифт. И двери закрылись.
Света проснулась оттого, что в комнате было слишком светло. Шторы она задвигать забыла, и теперь яркое зимнее солнце било прямо в глаза. Она перевернулась на другой бок, нащупала рукой место рядом с собой — Дима уже встал. Из кухни доносился запах кофе и голос мужа, который с кем-то разговаривал по телефону.
Света полежала ещё минут пять, потом села, потянулась и пошлёпала босиком на кухню. Дима сидел за столом в трусах и майке, пил кофе и смотрел в телефон. На звук её шагов он поднял голову.
Привет, буркнул он и снова уткнулся в экран.
Света подошла к плите, взяла турку, но та была пустая. Кофе закончился. Она поморщилась и полезла в шкафчик за новой пачкой. На верхней полке кофе не было. На средней тоже. Она открыла дверцу пошире и замерла.
На столе, прямо перед ней, лежала связка ключей. Маленькая, знакомая до боли. Три ключа на старом потёртом брелоке в виде пластмассового клевера. Этот брелок Света помнила ещё с тех пор, как только пришла в эту квартиру в первый раз. Тогда Галина Ивановна встретила их с Димой у порога, улыбалась, трясла этими ключами и говорила: «Заходите, дети, теперь это и ваш дом».
Света взяла ключи в руку, повертела. Поднесла к глазам. Потом перевела взгляд на стол. Рядом с ключами лежала сложенная вчетверо бумажка, обычный тетрадный листок в клеточку.
Света развернула. Почерк был старушечий, аккуратный, с нажимом.
«Дима, Света. Я ухожу. Квартира ваша, как вы и хотели. Ключи от всех дверей на столе. Сашеньке передайте, что бабушка его любит. Спасибо за пять лет. Не ищите меня. Галина».
Света перечитала записку два раза. Потом хмыкнула и бросила её обратно на стол.
Дим, глянь, громко сказала она. Твоя мать спектакль устроила.
Дима поднял голову. Что?
Да вот, полюбуйся. Света ткнула пальцем в листок. Ключи бросила и свалила. Драму решила на пустом месте развести.
Дима встал, подошёл к столу, взял записку. Читал он долго, шевеля губами. Потом посмотрел на ключи, потом на Свету.
Как свалила? Куда?
А я откуда знаю? Света скрестила руки на груди. Наверное, к своей Клавке в деревню подалось. Или по вокзалам пошла, нищенствовать. Хочет, чтобы мы за ней бегали, уговаривали. Классика жанра.
Дима молчал, сжимая записку в руке.
Ты чего застыл? Света повысила голос. Звони ей быстро. Узнай, что за цирк.
Дима достал телефон, набрал номер матери. Гудки шли долго, потом сбросили. Он набрал снова. И снова сброс. На третий раз телефон ответил механическим женским голосом: «Абонент временно недоступен».
Не берёт, растерянно сказал Дима.
Не берёт? Света усмехнулась. Значит, обиделась. Ну и ладно. Меньше ртов кормить. Иди в душ, сегодня с утра дела.
Дима стоял посреди кухни, не зная, что делать. Ему было не по себе. Вчерашний вечер вспоминался кусками: смех гостей, мать на кухне с грязной посудой, её глаза, когда он зашёл к ней. Глаза были пустые, как будто она смотрела сквозь него.
Свет, может, она правда ушла насовсем? А если с ней что случится?
Света закатила глаза. Дима, ей шестьдесят, не девяносто. Дойдёт. А не дойдёт — сама виновата. Не маленькая. И вообще, если она сейчас вернётся, я ей всё выскажу. Устраивать тут концерты в моём доме.
В твоём? тихо переспросил Дима.
В нашем. Всё, хорош сопли жевать. Иди умойся.
Дима послушно поплёлся в ванную. Света осталась на кухне одна. Она ещё раз посмотрела на ключи, взяла их в руку, взвесила на ладони. Потом открыла ящик стола и бросила их туда, прямо на старые квитанции и счета. Захлопнула ящик и пошла будить Сашу в садик.
День прошёл обычно. Света отвезла ребёнка, заехала в салон к подруге сделать брови, потом заскочила в магазин. Дима уехал на работу, он в такси работал, сутками пропадал. Вечером Света забрала Сашу, покормила его, уложила спать и села перед телевизором.
Телефон молчал. Ни звонков, ни сообщений. Дима написал, что будет поздно. Света полистала ленту, зевнула и поплелась в спальню.
Перед сном она открыла ящик стола, достала ключи, повертела их. Потом вытащила из связки один, самый маленький, от почтового ящика. Интересно, а пенсию старуха получает теперь куда? На карточку? Или на почту? Ладно, не её проблемы.
Она сунула ключи обратно и уснула.
Через три дня Дима начал нервничать. Мать не звонила. На звонки не отвечала. Он позвонил тёте Клаве в деревню. Трубку долго не брали, потом ответил чужой женский голос.
Алло, вам кого?
Тёть Клав, это Дима, племянник ваш. Галины Ивановны сын. Скажите, мама у вас?
Женщина помолчала. Потом сказала:
Клава в больнице, ногу оперируют. А Галина у нас. Третьего дня приехала. Что случилось-то?
Дима растерялся. Ничего, говорю, просто соскучились. Передайте, что звонил.
Он положил трубку и долго сидел, глядя в стену. Мать в деревне. Жива, здорова. И не позвонила. Даже не сообщила, что добралась.
Вечером он рассказал Свете. Та только плечами пожала.
Ну и отлично. Пусть там и сидит. Деревня, воздух, всё такое. Может, хоть там одумается, поймёт, что мы не обязаны её до старости содержать.
Дима хотел что-то возразить, но не нашёл слов.
Прошла неделя. Потом вторая. Жизнь в квартире текла своим чередом. Света командовала, Дима молчал. Только теперь молчал ещё и потому, что каждый раз, проходя мимо комнаты матери, он невольно замедлял шаг. Дверь в ту комнату была закрыта. Света сказала, что нечего там делать, потом разберут. Но не разбирали. Так и стояла закрытая.
Однажды вечером Света затеяла уборку. Достала пылесос, тряпки, начала драить кухню. Потом подошла к той самой двери.
Дим, где ключ от мамкиной комнаты? Надо там прибраться, а то пылища, дышать нечем.
Дима пожал плечами. Не знаю. У мамы были.
Света нахмурилась, пошла на кухню, открыла ящик стола, достала связку. Перебрала ключи. Один подошёл к двери. Она повернула, толкнула дверь и вошла.
В комнате было чисто. Даже слишком чисто. Кровать заправлена, покрывало натянуто без единой складки. На тумбочке ни пылинки. На стене икона висит, лампадка потухшая. В шкафу пусто. Совсем пусто. Ни одной вещи. Только на дне лежала старая выцветшая фотография в рамке: молодые Дима с отцом на рыбалке, оба смеются, счастливые.
Света постояла, оглядывая комнату. Потом вышла и плотно закрыла дверь.
С этого дня она стала замечать, что Дима всё чаще задерживается на работе. Приходит поздно, уходит рано. Говорит мало. С ней почти не разговаривает. По ночам ворочается, не спит.
Свет, как-то спросил он её, когда они уже легли. А ты не думаешь, что мы зря так с мамой?
Света резко села на кровати. Что значит зря? Она сама ушла. Её никто не выгонял.
Она ушла, потому что ты её уборщицей при всех назвала.
Я пошутила! Света повысила голос. Она что, шуток не понимает? Старая, а обидчивая как маленькая. И вообще, Дим, ты бы выбрал уже, с кем ты. Со мной или с мамочкой?
Дима промолчал. Повернулся к стене и закрыл глаза.
А в деревне тем временем наступала весна. Галина Ивановна потихоньку приходила в себя. Тётя Клава, когда выписалась из больницы, долго на неё смотрела, качала головой, но ничего не спрашивала. Просто сказала: «Живи, места много. Вон огород заодно поможешь поднять».
И Галина Ивановна помогала. Вставала затемно, топила печь, готовила, полола грядки в парнике. Руки болели, спина ныла, но на душе было... спокойно. Впервые за пять лет спокойно.
Она не звонила сыну. Думала о нём каждый день, но не звонила. Ждала, что он сам позвонит, сам приедет, сам спросит: «Мам, как ты?». Но телефон молчал.
Иногда по вечерам, когда за окнами выла вьюга, она доставала из-под подушки ту самую фотографию, где Серёжа и маленький Дима. Смотрела на неё долго, гладила пальцем стекло. А потом убирала обратно.
Тётя Клава однажды не выдержала. Села напротив, накрыла своей шершавой ладонью её руку.
Галь, ты расскажи. Чего молчишь-то? Легче станет.
Галина Ивановна долго молчала, смотрела в окно. Потом заговорила. Голос был тихий, ровный, без слёз.
Я квартиру им подарила, Клава. Всё, что от Серёжи осталось, им отдала. Думала, семьёй будем. А они... Клав, ты бы слышала, как она меня при гостях назвала. Уборщица. Я для них уборщица. Сын молчит, в глаза не смотрит. Внука редко вижу. И так каждый день, пять лет. Посуду мой, полы три, в магазин сходи, с ребёнком посиди. А я же не рабыня, Клав. Я мать.
Тётя Клава слушала, поджав губы. Потом спросила:
А Дима что? Не заступался?
Галина Ивановна покачала головой. Боится он её. Как огня боится. Она слово скажет — он сразу в норку. Я и сама не знаю, когда это началось. Наверное, когда поняла, что он за неё, а не за меня. И квартира им нужна была только для того, чтобы я им не мешала. А теперь и вовсе не нужна стала.
Она помолчала.
Вот ушла я. И никто не позвонил. Две недели прошло. Им всё равно.
Тётя Клава вздохнула. Не всё равно, Галь. Не всё равно. Просто они там, в городе, другие. Им лишь бы их никто не трогал. А ты не переживай. Поживёшь у меня, отдохнёшь. А там видно будет.
Галина Ивановна кивнула, вытерла глаза краем платка и пошла на кухню готовить ужин.
А в городе, в её бывшей квартире, назревал скандал. Света нашла в тумбочке документы на квартиру и внимательно их изучила. Там было написано про право пожизненного проживания. Её это взбесило.
Дим, ты видел? Она ткнула его бумагой в лицо. Она имеет право здесь жить! Даже если квартира наша, она может вернуться в любой момент и мы её не выгоним! Ты понимаешь, что это значит?
Дима устало посмотрел на жену. Ну и что? Это её квартира была.
Была! Теперь наша! Света размахивала бумагой. И я не хочу, чтобы эта старуха в любой момент заявилась и начала тут командовать! Надо что-то делать.
Что делать?
Не знаю! К юристу сходить, может, есть способ это право отменить. Или признать её недееспособной. Она же старая, мало ли что.
Дима встал. Света, ты с ума сошла? Какая недееспособность? Она здоровая, она в огороде у Клавки пашет, я узнавал.
А ты откуда знаешь? Света прищурилась. Ты с ней связался?
Я Клавке звонил, для справки. Дима соврал. На самом деле он звонил соседке, которая всё про всех знала.
Ну и молодец. Значит, здоровая. Тогда будем по-другому думать. Надо эту квартиру продавать. Или в ипотеку закладывать. Деньги нужны.
Дима сел. Как продавать? А жить где?
Света подошла к нему, обняла сзади, заглянула в глаза. Димочка, милый, мы квартиру продадим, купим две поменьше. Одну сдавать будем, а вторую себе. Или в ипотеку возьмём, расширимся. Я вон салон хочу открыть, ногтевой сервис. Дело прибыльное. Только деньги нужны на раскрутку.
Дима молчал. Мысли путались. Мать, квартира, Света, салон, деньги. Всё смешалось в голове.
Подумай, ладно? Света чмокнула его в щёку. Я тебе потом ещё покажу одно предложение. Риелторша знакомая есть, она поможет.
Дима кивнул. А сам подумал: надо съездить к матери. Поговорить. Попросить прощения. Пока не поздно.
Дима решил ехать в деревню в субботу. Свете сказал, что у него заказ загород, богатые клиенты просят отвезти их в область, заплатят хорошо. Света только рукой махнула — езжай, деньги нужны. Она последние дни была сама не своя, всё время с телефоном шепталась, в ноутбук смотрела, какие-то бумажки раскладывала на столе. Дима не лез. Он вообще последнее время старался не лезть. Легче было не замечать, не спрашивать, не знать.
В субботу он встал в пять утра, пока Света спала. Натянул старые джинсы, свитер, сунул в рюкзак бутерброды и бутылку воды. Из кошелька выгреб почти все наличные — пять тысяч, оставил только на мелочь. В прихожей замялся, потом взял с полки коробку конфет, что ещё с Нового года стояла. И вышел.
Машину он оставил у подъезда, свою старенькую «Ладу», на которой в такси работал. Бензина было почти полбака, до деревни часа три езды, если без пробок.
Дорога заняла почти четыре часа. За городом снег ещё лежал, хотя в городе уже текло, капало с крыш. Дима ехал и думал. Что он скажет матери? Как посмотрит в глаза? Прощения просить? За что просить? За то, что пять лет молчал, пока Света её гнобила? За то, что в день рождения не заступился, когда её уборщицей назвали? За то, что ключи со стола забрал и в ящик бросил, даже не попытался найти?
Он так и не придумал, что скажет.
Деревня называлась Старые Выселки. Дима был здесь один раз, лет десять назад, когда тётя Клава ещё мужа хоронила. Тогда мать ездила, а он просто подвёз и уехал. Сейчас он въехал в узкую улочку, заставленную сугробами, и сразу понял, куда ехать. У крайнего дома, с покосившимся забором и старой берёзой во дворе, стояла женщина в ватнике и резиновых сапогах. Она разгребалла снег у калитки.
Дима притормозил, заглушил мотор. Вышел из машины.
Мама, тихо сказал он.
Женщина выпрямилась, повернулась. Это была его мать. Только другая. Спокойная, с ровной спиной, смотрела прямо, не щурясь. В руках лопата, на щеках румянец от мороза и работы.
Дима подошёл ближе. Мам, я приехал.
Галина Ивановна поставила лопату к забору, вытерла руки о ватник. Смотрела на сына долго, изучающе. Потом кивнула.
Заходи. Чай будешь?
Она пошла к дому, не оборачиваясь. Дима поплёлся следом. В сенях пахло дровами, молоком и ещё чем-то домашним, забытым. На кухне было жарко натоплено, на плите пыхтел чайник. Тётя Клава сидела у окна, вязала носок.
О, Димка, явился, сказала она без улыбки. А мы уж думали, забыл дорогу.
Дима поздоровался, сел на табуретку. Мать поставила перед ним кружку, налила чай. Достала из погреба банку с вареньем, поставила на стол. Сама села напротив.
Рассказывай, сказала она.
Дима мялся, вертел кружку в руках. Мам, я... ну как ты тут? Не замёрзла? Может, помочь чем?
Галина Ивановна усмехнулась. Помочь? А что, Света отпустила? Не боится, что я обратно напрошусь?
Мам, ну зачем ты так?
А как? Она пристально смотрела на сына. Ты зачем приехал, Дим? Совесть замучила? Или деньги нужны?
Дима покраснел. Деньги? Какие деньги? Нет, не за деньгами. Я... Мам, прости меня.
Галина Ивановна молчала.
Прости, пожалуйста. Я дурак. Я... я не знаю, как так вышло. Света она... Она сильная, она всегда всё решает. А я... я просто плыл по течению. Но я не хотел, чтобы ты уходила. Я не хотел, чтобы ты страдала.
А ты не хотел, чтобы я страдала? Галина Ивановна покачала головой. Дима, ты пять лет смотрел, как она надо мной издевается. Ты слышал, как она со мной разговаривает. И ты молчал. Каждый день молчал. Это не Света меня выгнала. Это ты меня выгнал. Своим молчанием.
Дима опустил голову. В горле стоял ком.
Я понимаю, мам. Понимаю. И я... я хочу всё исправить. Я поговорю со Светой. Я поставлю её на место.
Галина Ивановна горько усмехнулась. Поставишь? Ты? Ты её боишься, Дима. Как огня боишься. Ты даже в туалет без спроса не сходишь. Какое там «поставлю».
Тётя Клава крякнула, отложила вязание. Галь, не надо так. Человек приехал, повинился. Может, правда одумается.
Одумается, повторила Галина Ивановна. Поздно одумываться, Клава. Пять лет я ждала, пока он одумается. Дождалась.
Дима сидел, не поднимая головы. Потом тихо спросил:
Мам, а ты вернёшься?
Галина Ивановна долго смотрела в окно. За стеклом падал редкий снег, кружился над сугробами.
Не знаю, Дима. Не знаю. Пока не хочу. Здесь мне хорошо. Спокойно. Клава не гонит, работа есть. А там... Там мне места нет. Ты сам это знаешь.
Дима кивнул. Встал, подошёл к окну. Стоял, смотрел на берёзу.
Мам, я всё понимаю. Но ты... ты документы не теряй. Свои. На всякий случай.
Галина Ивановна насторожилась. Какие документы? Зачем?
Дима замялся. Ну... паспорт, там, снилс. Всякое бывает.
Ты что-то знаешь? Галина Ивановна встала, подошла к сыну. Дима, смотри мне в глаза. Что случилось?
Ничего, мам. Я так, на всякий случай.
Галина Ивановна взяла его за плечо, развернула к себе. Дима. Говори.
Дима вздохнул. Света квартиру хочет продать. Или в ипотеку заложить. Деньги ей на бизнес нужны. Она салон хочет открыть, ногтевой сервис. Я не знаю, что она придумает. Она с риелтором каким-то разговаривает. Я случайно слышал.
Галина Ивановна побледнела. Отпустила плечо сына, отошла к печке, оперлась рукой о тёплую стену.
Продать? Но там же я прописана. У меня право проживания.
Дима развёл руками. Она говорит, что есть способы это право обойти. Что-то про суд, про признание тебя... ну... недееспособной, что ли. Или про то, что ты не член семьи. Я не знаю, мам. Я в этом не разбираюсь.
Тётя Клава охнула. Господи, Галь, слышишь? Они тебя и из квартиры выжить хотят. Совсем звери.
Галина Ивановна стояла молча. Потом медленно прошла к столу, села. Руки её дрожали.
Дима, ты понимаешь, что ты сейчас сказал? Твоя жена хочет меня на улицу выкинуть. А ты? Ты что? Ты опять молчать будешь?
Дима подошёл, сел рядом. Мам, я не дам. Я не позволю.
А что ты сделаешь? Галина Ивановна посмотрела на него с болью. Ты ей слово скажешь, она на тебя крикнет, и ты сразу сдашь назад. Я тебя знаю, Дима. Ты всегда сдаёшь назад.
Дима молчал. Потому что она была права.
Вечером они долго сидели на кухне. Галина Ивановна растопила печь, достала картошку, запечённую в углях. Ели молча. Тётя Клава ушла в свою комнату, оставила их одних.
Дима, наконец, спросил то, что боялся спросить с самого начала. Мам, а папа бы мной гордился?
Галина Ивановна долго смотрела на сына. Потом покачала головой. Не знаю, Дима. Твой папа был сильным. Он умел за себя постоять. И за семью умел. А ты... Ты хороший, добрый. Но ты слабый. И это не стыдно, быть слабым. Стыдно, когда ты слабый, а делаешь вид, что сильный. И позволяешь другим делать зло от твоего имени.
Дима кивнул. Я понял, мам. Я постараюсь.
Мало стараться, Дима. Надо делать.
Ночью Дима лёг спать на сеновале, как в детстве. Сено пахло летом, травами, свободой. Он лежал, смотрел в щели на звёзды и думал. Думал о матери, о Свете, о квартире, о папе. И впервые за долгие годы ему захотелось стать сильным. Настоящим. Таким, каким его хотела видеть мать.
Утром он уехал рано, пока все спали. Оставил на столе все деньги, что у него были, и коробку конфет. В машине завёл мотор, посидел немного, глядя на дом с берёзой. Потом развернулся и поехал обратно, в город, к своей жизни.
А в городе его ждал сюрприз. Света сидела на кухне с ноутбуком и какой-то женщиной. Женщина была яркая, крашеная, с дорогой сумкой и острым взглядом.
О, Дим, познакомься, это Лидия Петровна, риелтор. Мы с ней договор составляем.
Дима замер в дверях. Какой договор?
Ну как какой? На ипотеку. Мы квартиру в залог отдаём, берём кредит на салон. Я же тебе говорила. Лидия Петровна говорит, всё законно. И право проживания твоей мамы тут роли не играет, если мы докажем, что она не живёт с нами и не ведёт общее хозяйство.
Дима медленно положил ключи на тумбочку. Подошёл к столу. Посмотрел на риелторшу, на жену.
Нет, сказал он твёрдо.
Света подняла брови. Что нет?
Не будет никакой ипотеки. И квартиру продавать не будем.
Света встала, упёрла руки в бока. Это ещё почему?
Потому что это не наша квартира. Это мамина. Она её нам подарила, но это не значит, что мы можем делать что хотим. У мамы есть право здесь жить. И она будет здесь жить, если захочет.
Света задохнулась от возмущения. Ты что, к мамочке съездил? Она тебя настроила? Я так и знала! Ты там был, да? Врёшь мне про заказы, а сам к старухе бегаешь!
Дима не отводил взгляд. Был. И не жалею. И ещё раз съезжу. А ты, Света, если хочешь ипотеку, бери на себя. Но без моей подписи. И без квартиры.
Риелторша деликатно кашлянула, засобиралась. Света, я, пожалуй, пойду. Вы тут решите сначала семейные вопросы, потом звоните.
Она быстро выскользнула за дверь. В квартире повисла тишина. Света смотрела на мужа, и в её глазах разгорался пожар.
Ну, Димон, сказала она тихо, почти ласково. Ты сам выбрал свою судьбу.
И ушла в спальню, хлопнув дверью так, что с полки упала ваза.
Дима стоял посреди кухни и чувствовал, как дрожат колени. Он только что сделал то, чего боялся пять лет. Он сказал «нет». И мир не рухнул. Пока не рухнул.
Дима не спал всю ночь. Лежал на диване в зале, куда его отправила Света, и смотрел в потолок. После её громкого хлопка дверью в спальне он ждал, что она выйдет, начнёт кричать, бить посуду, что-то требовать. Но она не вышла. В квартире стояла мёртвая тишина, только часы тикали на стене.
Под утро он задремал и проснулся от звука льющейся воды. В ванной кто-то мылся. Дима встал, прошёл на кухню. На столе стояла пустая чашка из-под кофе, валялись крошки. Света завтракала без него. Впервые за пять лет.
Он налил себе чай, сел у окна. За окном начинался серый мартовский день, с крыш капало, по асфальту бежали ручьи. Дима смотрел на эту воду и думал о матери. Как она там, в деревне? Не замёрзла? Не голодает? Деньги, что он оставил, она, наверное, даже не тронула. Гордая.
Из ванной вышла Света. Завёрнутая в халат, с мокрой головой, прошла мимо кухни, даже не взглянув в его сторону. Через минуту из спальни донесся звук фена. Дима допил чай, помыл чашку и пошёл будить Сашу.
Саша спал в своей комнате, разметавшись на кровати. Дима присел на край, погладил сына по голове.
Саш, вставай, в садик пора.
Саша засопел, приоткрыл один глаз. Пап, а баба Галя где? Она давно не приходит.
Дима замер. Баба Галя уехала, сынок. Погостить к тёте Клаве.
А когда вернётся?
Скоро, соврал Дима. Одевайся давай.
Саша сел, потянулся и вдруг сказал: А мама вчера говорила, что баба Галя больше не вернётся. Что она нам не нужна.
Дима почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Мама так сказала?
Ага. И ещё что мы теперь богатые будем, квартиру продадим и новую купим, большую.
Дима сжал зубы. Одевайся быстро, сказал он резче, чем хотел. Опоздаем.
Саша надулся, но послушно полез в шкаф за штанами.
В коридоре Света уже красилась перед зеркалом, накручивала волосы на плойку. Дима подошёл к ней.
Свет, надо поговорить.
Не отрываясь от зеркала: Говори.
При Саше не надо такое говорить. Про бабу Галю. Он ребёнок, ему не обязательно знать.
Света отложила плойку, медленно повернулась. А что такого я сказала? Правду. Она не вернётся. Ты сам это знаешь.
Не знаю. Я хочу, чтобы она вернулась. Это её дом.
Света усмехнулась. Её дом? Ты забыл, Димон, чья фамилия в документах? Твоя. Она тебе квартиру подарила. Это твой дом. И мой, между прочим, потому что мы муж и жена. А она тут временно жила. Погостила и хватит.
Дима шагнул ближе. Света, не надо. Не надо так.
А как надо? Света повысила голос, но тут же взяла себя в руки, покосилась на дверь комнаты сына. Понизила голос до шёпота: Ты вчера при всех меня опозорил. При риелторе. Ты показал, что я тут никто. Что моё мнение ничего не значит. Ты это понимаешь?
Я не хотел тебя позорить. Я просто сказал, что не согласен.
А кто тебя спрашивал? Света приблизилась вплотную, зашипела в лицо: Ты вообще соображаешь, что делаешь? У нас шанс появился! Реальный шанс вылезти из этой дыры! Квартиру продадим, я салон открою, мы заживём! А ты из-за какой-то старухи всё рушишь!
Дима отступил. Она не какая-то старуха. Она моя мать.
Света махнула рукой. Всё, надоело. Делай что хочешь. Но знай: если мы упустим этот шанс, я тебе этого не прощу.
Она схватила сумку и вылетела из квартиры, хлопнув дверью. Саша вышел из комнаты, испуганно глядя на отца.
Пап, а мама ушла?
Ушла, сынок. Пойдём, я тебя в сад отведу.
Весь день Дима проработал. Возил людей, слушал их разговоры, их смех, их ссоры по телефону, и думал о своём. Вечером, когда стемнело, он заехал в супермаркет, купил продуктов. Набрал полную тележку: молоко, сыр, колбасу хорошую, фрукты, сладости. Хотелось сделать как раньше, когда мать была дома, когда она встречала его с работы, когда пахло пирогами.
Дома было темно. Света ещё не вернулась. Саша ночевал у подруги, договорились ещё утром. Дима разложил продукты в холодильник, сел на кухне и достал телефон.
Набрал номер матери. Гудки шли долго, потом знакомый голос ответил:
Да, Дима.
Мам, это я. Как ты?
Нормально, сынок. Клава спит, я чай пью. А ты чего звонишь? Что случилось?
Ничего не случилось. Просто... соскучился. И сказать хотел. Я вчера Свете сказал, что квартиру продавать нельзя. Что ты имеешь право там жить. Что мы не будем ничего закладывать.
В трубке повисла тишина. Потом мать тихо спросила:
И что она?
Поругались. Утром ушла, до сих пор нет.
Дима, а ты сам чего хочешь?
Я хочу, чтобы ты вернулась, мам. Я хочу, чтобы всё было как раньше.
А раньше хорошо было? Галина Ивановна вздохнула. Раньше я посуду мыла, а ты молчал.
Я больше не буду молчать. Я понял всё. Я правда понял.
Дима, я тебе верю. Но вернуться пока не могу. Не готова. И потом, ты сам подумай: приеду я, и что? Света опять начнёт. Опять скандалы. Ты опять будешь между нами. Я устала, Дима. Очень устала.
Мам, а если я с ней разведусь?
Галина Ивановна долго молчала. Потом сказала устало:
Ты это не мне говори. Ты себе скажи. Ты готов? Ты готов потерять её, потерять то, что у вас есть? Ребёнок у вас.
Я готов, мам. Я больше так не могу.
Не знаю, Дима. Не знаю. Это твоя жизнь. Ты сам решай. А я... я пока здесь поживу. Клава вон рада, помощница я ей. Весна скоро, огород сажать. Мне здесь спокойно.
Ладно, мам. Я позвоню ещё.
Звони. И береги себя.
Он положил трубку и долго сидел в тишине. За окном зажглись фонари, в соседних окнах загорался свет. Люди ужинали, смотрели телевизор, жили своей жизнью. А он сидел один в пустой квартире и чувствовал себя чужим в собственном доме.
Света вернулась за полночь. Дима не спал, слышал, как щёлкнул замок, как она разулась, прошла на кухню. Загремела дверцей холодильника. Потом зашла в зал, остановилась на пороге.
Ты не спишь?
Не сплю.
Она подошла к дивану, села в ногах. В темноте он не видел её лица, только силуэт.
Дим, я тоже думала сегодня. Может, мы зря ругаемся? Может, найдём компромисс?
Какой?
Света помолчала. Квартиру не продаём. Но я беру кредит как физлицо, без залога. Правда, там процент выше, но если мы экономно поживём, потянем. А мама твоя пусть живёт где хочет. В деревне или здесь. Но если здесь, то на моих условиях.
На каких?
Света вздохнула. Дим, она должна понять, что хозяйка здесь я. Она будет жить в своей комнате, помогать по дому, сидеть с Сашей, но командовать не будет. И никаких «я мать, я старше». У нас своя семья.
Дима молчал.
Ты подумай, ладно? Света встала. Я спать. Завтра трудный день.
Она ушла в спальню, а Дима остался лежать на диване. Предложение Светы звучало разумно. Компромисс. Все при деле. Мать приедет, будет с внуком, в тепле, не в деревне. Света получит свой бизнес. Он будет работать. Может, правда, получится?
Но где-то внутри, глубоко, сидел червячок сомнения. Слишком гладко. Слишком красиво. Света не та, кто уступает просто так. Она всегда бьёт до конца, пока не добьётся своего. Значит, у неё есть план. Какой?
Утром Дима встал рано. Света ещё спала. Он тихо оделся, вышел на улицу. Дошёл до старого парка, сел на лавочку. В парке было сыро, с веток капало, но воздух пах весной, свободой. Он сидел и смотрел на голубей, которые копошились в лужах.
Телефон зазвонил. Незнакомый номер.
Алло?
Дмитрий? Это Лидия Петровна, риелтор. Мы вчера встречались у вас дома.
Да, слушаю.
Дмитрий, я звоню по просьбе вашей супруги. Она просила подготовить документы для оценки квартиры. Но без вашего согласия я ничего делать не буду. Поэтому уточняю: вы подтверждаете, что согласны на сделку?
Дима замер. Оценка квартиры? Какая сделка?
Вчера вечером Светлана звонила мне, сказала, что вы передумали и согласны на ипотеку. Что мы начинаем сбор документов. Я решила перестраховаться и уточнить у вас лично. Знаете, всякое бывает.
Дима сжал трубку так, что побелели костяшки. Спасибо, Лидия Петровна. Никакой ипотеки не будет. Я не согласен.
Поняла, Дмитрий. Всего доброго.
Он убрал телефон и закрыл глаза. Вот оно. Вот какой у Светы план. Сделать вид, что согласна на компромисс, а саму ударить в спину. Пока он тут сидит, думает, как семью сохранить, она уже документы собирает.
Дима встал и быстрым шагом пошёл домой.
Дома Света уже проснулась, пила кофе на кухне, смотрела в ноутбук.
Света, спросил он с порога. Ты вчера риелторше звонила?
Света подняла глаза. Ну, звонила. Уточнить кое-что.
Уточнить что? Что мы согласны на ипотеку?
Она отложила ноутбук. Дима, не начинай. Я просто узнавала. Ничего ещё не подписано.
Ты мне вчера говорила про компромисс. Про то, что квартиру не продаём. А сама за моей спиной собираешь документы.
Света встала. За твоей спиной? А ты со мной советовался, когда к мамочке побежал? Когда при риелторе меня унижал? Я делаю то, что лучше для нас. Для семьи. А ты только о своей матери думаешь!
Я думаю о том, что это неправильно! Это её квартира! Она её мне подарила, а не тебе!
Света усмехнулась. Подарила. И теперь рыдает в деревне, что мы её выгнали. Драму разводит. А ты, как телок, ведёшься.
Дима шагнул к ней. Не смей так про мать.
А что ты мне сделаешь? Света подошла вплотную, почти вплотную. Ударишь? Ну давай, ударь. Сильный нашёлся. Против жены кулаками махать.
Дима сжал кулаки, но опустил. Не буду я тебя бить.
То-то же. Света отступила. В общем, так, Димон. Ипотека будет. Хочешь ты или нет. Квартира оформлена на тебя, но мы в браке, и я имею право на половину. И если надо, я пойду в суд и докажу, что ты не способен содержать семью, что тратишь деньги на мать, а не на ребёнка. И мне отдадут большую часть. Подумай об этом.
Она схватила сумку и ушла, снова хлопнув дверью. А Дима остался стоять посреди кухни, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
Месяц пролетел как один длинный, тяжёлый сон. Дима жил как на иголках. Света с ним почти не разговаривала, только по делу, короткими злыми фразами. Спала в зале на диване, в спальню не возвращалась. Дима ночевал в комнате сына, на раскладушке. Саша иногда просыпался ночью и спрашивал: «Пап, а почему мама злая?». Дима гладил его по голове и молчал. Что он мог сказать?
В конце марта Света уехала к матери в соседний город. Сказала, на неделю, помочь по хозяйству. Дима вздохнул с облегчением. Неделя тишины. Неделя без её тяжёлых взглядов и ядовитых замечаний. Он забрал Сашу из сада, они варили пельмени, смотрели мультики, разговаривали. Дима впервые за долгое время почувствовал себя почти счастливым.
На третий день Светиного отсутствия ему позвонили из банка.
Дмитрий Сергеевич? Вас беспокоит служба взыскания. У нас к вам вопрос по кредитному договору.
Дима опешил. Какому кредиту?
Оформленному на ваше имя пятнадцатого марта в нашем банке. Сумма полтора миллиона рублей. Первый платёж просрочен на десять дней. Вы не получали уведомления?
Дима сел на табуретку. Пятнадцатого марта? Это же когда Света у матери была? Она тогда ещё здесь была, в городе.
Я ничего не оформлял. Это ошибка.
Никакой ошибки нет, Дмитрий Сергеевич. Кредит оформлен через ваше мобильное приложение, подтверждён кодом из СМС. Если вы не платили, мы будем вынуждены передать дело в суд.
Дима положил трубку и долго сидел, глядя в одну точку. Потом открыл приложение банка на телефоне. Ввёл пароль, зашёл в кредиты. И увидел. Кредит на полтора миллиона. Оформлен пятнадцатого марта. Одобрен за три минуты. Деньги переведены на карту. На карту, которая лежала дома в ящике стола. Карта Светы.
Он набрал её номер. Трубку не брали. Он набирал снова и снова, пока не пошли гудки «абонент временно недоступен». Тогда он написал сообщение: «Света, ты оформила на меня кредит? Это подделка? Ответь немедленно».
Ответ пришёл через час. Короткий, без единого знака препинания: «Это наши деньги ты сам не захотел брать пришлось за твоей спиной прости бизнес не ждёт».
Дима перечитал это сообщение раз десять. Потом взял себя в руки и поехал в банк.
В банке его встретили вежливо, но непреклонно. Девушка в строгом костюме объяснила, что кредит оформлен с согласия владельца счёта, подтверждён кодом, который пришёл на его телефон. Кто ввёл код? Если он не вводил, значит, кто-то взял его телефон. Это уже вопросы к полиции.
Дима вышел на улицу и долго стоял, глядя на весеннее солнце. Оно светило ярко, в лужах отражалось небо, а у него внутри всё рухнуло. Полтора миллиона. Проценты. Просрочка. Суд. И Света, которая сделала это за его спиной.
Вечером он позвонил матери. Голос его дрожал, но он старался говорить спокойно.
Мам, у нас беда.
Галина Ивановна слушала молча. Потом спросила только одно:
Ты в полицию заявил?
Нет. Я не знаю. Это же Света. Жена. Если я заявлю, её посадят?
Если она взяла твой телефон и оформила кредит без твоего ведома, это мошенничество. Статья. И не важно, жена или нет.
Мам, я не могу. У нас Саша.
Галина Ивановна вздохнула. Тогда плати. Работай сутками, продавай почку, но плати. Только учти, Дима: она не остановится. Сегодня кредит, завтра квартиру продаст, послезавтра тебя из дома выгонит. Ты ей нужен только как кошелёк. И как спина, на которую можно всё повесить.
Дима молчал.
Ты меня слышишь, сын?
Слышу, мам. Но что мне делать?
Решать. Взрослеть и решать. Я тебе помогу, чем смогу. Но ты должен сам.
Они попрощались. Дима лёг на раскладушку и пролежал до утра, глядя в потолок. Саша рядом сопел во сне, маленький, тёплый, беззащитный.
Света вернулась через неделю. Вошла в квартиру, бросила сумку в прихожей, прошла на кухню, налила себе воды. Дима сидел за столом, ждал.
Привет, сказала она, не глядя на него. Как вы тут?
Дима посмотрел на неё долгим взглядом. Света, я был в банке.
Она замерла с бутылкой в руке. Потом поставила её на стол, села напротив.
Ну и?
Ты оформила на меня кредит. Полтора миллиона. Без моего ведома. Использовала мой телефон, пока я спал.
Света усмехнулась. Ты бы не дал. А деньги были нужны. Я салон уже нашла, аренду внесла, оборудование заказала. Всё путём. Ты не переживай, я всё верну. Бизнес пойдёт, и закроем.
Ты понимаешь, что это статья? Что меня теперь банк засудит, приставы придут?
Не засудят. Я же говорю, я отдам.
А если не отдашь? Если прогоришь?
Не прогорю. Света встала. Всё, Дим, хватит ныть. Дело сделано. Деньги уже потрачены. Обратно не вернёшь. Так что лучше помоги, а не истерики закатывай.
Дима тоже встал. Я заявлю в полицию.
Света замерла. Потом медленно повернулась. Что?
Заявлю. На тебя. За мошенничество.
Она подошла близко, посмотрела в глаза. Ты псих? Ты хочешь, чтобы мать твоего ребёнка в тюрьму села? Чтобы Саша рос с клеймом «дочь зечки»? Ты этого хочешь?
А ты хочешь, чтобы я всю жизнь за тебя платил? Чтобы ты меня по миру пустила?
Света вдруг сменила тон. Стала мягкой, почти ласковой. Димочка, ну прости меня. Дура я, погорячилась. Думала, как лучше. Давай не будем ссориться. Я всё исправлю. Я буду платить, честно. Только не надо полицию, а? Ради Саши.
Дима смотрел на неё и видел, как она играет. Как легко переключается с агрессии на нежность. Как умело давит на жалость. И внутри него что-то щёлкнуло, сломалось окончательно.
Уходи, тихо сказал он.
Что?
Уходи из моей квартиры. Сейчас. Собери вещи и уходи.
Света отступила на шаг. Ты серьёзно?
Вполне. Ты сделала свой выбор. Ты предала меня. Ты обманула. Ты украла у меня деньги. Я не хочу больше с тобой жить. Уходи.
Она смотрела на него с ненавистью. Потом усмехнулась. Квартира, между прочим, не только твоя. Я здесь прописана. И я имею право жить. И Саша мой, я его никуда не отдам.
Саша останется со мной. А ты уйдёшь. Или я вызываю полицию.
Света стояла, сверля его взглядом. Потом резко развернулась и ушла в спальню. Хлопнула дверью. Через час она вышла с чемоданом, молча обулась и ушла, даже не попрощавшись. Дверь захлопнулась тихо, без хлопка, почти беззвучно.
Дима остался один. В пустой квартире, с кредитом в полтора миллиона, с сыном, который спал и не знал, что его мир только что рухнул.
Он прошёл на кухню, сел на табуретку и заплакал. Впервые за много лет. Плакал тихо, чтобы не разбудить Сашу, уткнувшись лицом в ладони. Плечи вздрагивали, слёзы капали на стол.
Утром он позвонил матери.
Мам, я её выгнал.
Галина Ивановна помолчала. Потом сказала:
Молодец. Поздно, но молодец. Что дальше?
Не знаю. Кредит висит. Саша. Работать надо много.
Я приеду.
Что? Мам, не надо, ты там, у Клавы...
Клава уже на ноги встала. Я ей помогла, чем могла. А ты мой сын. И внук мой там. Я приеду. Завтра. Встречай.
Дима вытер глаза. Спасибо, мам.
Не за что, сынок. Мы же семья. Настоящая.
Он положил трубку и впервые за долгое время улыбнулся. Сквозь слёзы, сквозь боль, но улыбнулся.
Галина Ивановна приехала на следующий день. Дима встретил её на вокзале. Она вышла из электрички с той самой старой сумкой, с которой ушла три месяца назад. Похудевшая, загоревшая на весеннем солнце, но с ясными глазами.
Мам, Дима обнял её и прижал к себе.
Ну, всё, всё, прошептала она. Всё теперь хорошо будет.
Они поехали домой. В квартире было пусто и пыльно. Галина Ивановна прошла в свою комнату, открыла дверь. Там всё было по-прежнему, только пыль на тумбочке.
Жива комната, улыбнулась она. Открыла окно, впустила весенний воздух.
Из своей комнаты выбежал Саша, замер на пороге, а потом кинулся к бабушке.
Баба Галя! Баба Галя приехала! Ты вернулась?
Вернулась, внучек, вернулась. Галина Ивановна обняла его, поцеловала в макушку. Соскучилась я по тебе.
Вечером они втроём сидели на кухне. Дима рассказывал про кредит, про Свету, про угрозы. Галина Ивановна слушала молча, пила чай. Потом сказала:
Завтра идём к юристу. Надо понять, что с кредитом можно сделать. Может, признать его недействительным, раз ты не подписывал. И на развод подавать надо. Собирать документы.
А если она Сашу заберёт?
Не заберёт. Ты работаешь, у тебя жильё, я помогаю. А она? Где она живёт? У мамы? Чем занимается? Ничем. Суд не дурак, всё видит.
Дима кивнул. Ему стало легче. Рядом с матерью он чувствовал себя маленьким, защищённым. Как в детстве.
А как же Клава? спросил он. Не обиделась, что ты уехала?
Клава? Галина Ивановна улыбнулась. Клава сказала: «Езжай, Галь. Там твоё место. А я тут сама справлюсь, не маленькая. И приезжай, когда заскучаешь. Всегда жду».
Дима посмотрел на мать. Она сидела за столом, простая, в старой кофте, с усталыми руками, но с такой силой в глазах, что ему захотелось быть хоть немного похожим на неё.
Спасибо, мам, тихо сказал он.
За что, сынок?
За то, что ты есть.
Галина Ивановна ничего не ответила. Только погладила его по руке. И они сидели так, в тишине, слушая, как за окном капает весенний дождь.
Утро после возвращения Галины Ивановны было особенным. Дима проснулся от запаха блинов. Он лежал на раскладушке в комнате Саши и не сразу понял, где находится. Пахло детством, теплом, мамой. Он улыбнулся и встал.
На кухне Галина Ивановна колдовала у плиты. На столе уже стояла тарелка с горой румяных блинов, варенье, сметана. Саша сидел с надутыми щеками, уплетал за обе щеки.
Пап, просыпайся, баба Галя блинов напекла! закричал он, увидев отца.
Дима сел за стол, взял блин, макнул в сметану. Мам, ты чего так рано встала? Отдыхала бы.
Галина Ивановна обернулась, улыбнулась. Наработалась я в деревне, сынок. Мне теперь отдых только в радость. А вы тут без меня, поди, одними пельменями питались?
Дима кивнул. Было дело.
После завтрака Галина Ивановна достала из сумки старую записную книжку, полистала, нашла номер.
Это юрист, который мне ещё пять лет назад дарственную оформлял. Хороший мужик, толковый. Надо к нему сходить, показать документы. И твои, и по кредиту.
Дима кивнул. Ты думаешь, он поможет?
Поможет не поможет, а совет даст. А совет сейчас дороже денег.
Они оделись, оставили Сашу с соседкой, договорились на час, и поехали в центр. Юрист оказался пожилым мужчиной с усталыми глазами и громким голосом. Он долго изучал бумаги, которые принес Дима, потом документы по кредиту, потом паспорт.
Так, молодой человек, сказал он наконец. Ситуация у вас паршивая, но не безнадёжная. Кредит оформлен через приложение. Если вы не давали телефон в руки супруге, если она взяла его без спроса, когда вы спали, это кража личных данных. Статья сто пятьдесят восьмая Уголовного кодекса. Мошенничество.
Дима сглотнул. Но она же жена...
Жена не жена, а ответственность никто не отменял. Другое дело, доказывать придётся. У вас есть смс-подтверждение, что код пришёл на ваш телефон. Значит, кто-то этот код ввёл. Если вы утверждаете, что не вводили, значит, это сделал кто-то другой. Полиция должна проверить.
А если я не хочу в полицию?
Юрист развёл руками. Тогда платите. Полтора миллиона плюс проценты. Вы потянете?
Дима покачал головой. Я таксист. Я тысячи три в месяц зарабатываю, если пахать сутками. Проценты съедят всё.
Галина Ивановна молча слушала, потом спросила: А можно как-то через суд признать кредит недействительным? Без полиции?
Можно попробовать. Подать иск о признании договора недействительным, потому что вы его не заключали. Но банк будет упираться. У них есть подтверждение операции. Суд может назначить почерковедческую экспертизу, но подпись-то электронная. Сложно.
Они вышли от юриста притихшие. На улице светило солнце, вовсю таял снег, по асфальту бежали ручьи. Дима смотрел на эту воду и думал, что его жизнь сейчас точно такой же мутный поток, который несёт неизвестно куда.
Мам, что делать?
Галина Ивановна взяла его под руку. Идти в полицию, Дима. По-другому никак. Она тебя не пожалела, когда кредит оформляла. Чего ты её жалеешь?
Она мать Саши.
А ты отец Саши. И ты должен думать о его будущем. Какое будущее, если на тебе долги висят? Если приставы придут, квартиру опишут? Саша где жить будет?
Дима молчал. Он знал, что мать права. Но внутри всё сжималось от мысли, что он заявит на Свету. Мать его ребёнка. Женщина, которую он любил когда-то.
Вечером того же дня ему позвонила Света.
Дим, привет. Как ты?
Он чуть не бросил трубку, но сдержался. Нормально. Чего тебе?
Поговорить надо. Насчёт развода, насчёт Саши. Давай встретимся, спокойно всё обсудим.
Где?
В парке, у фонтана. Завтра в шесть. Придёшь?
Приду.
Он положил трубку и посмотрел на мать. Она сидела за столом, чистила картошку.
Света звонила?
Да. Встретиться просит.
Галина Ивановна отложила нож. Дима, будь осторожен. Она просто так не позвонит. У неё план.
Какой план?
Не знаю. Но она не из тех, кто сдаётся. Она будет бить до конца.
Дима кивнул. Я понял.
На следующий день он пришёл в парк за полчаса до назначенного времени. Сидел на лавочке, смотрел на фонтан, который ещё не работал, стоял затянутый плёнкой. Вокруг бегали дети, мамы с колясками, старики с собаками. Обычная жизнь, простая и понятная.
Света появилась ровно в шесть. Подкрашенная, в новом пальто, с дорогой сумкой. Села рядом, закинула ногу на ногу.
Привет. Спасибо, что пришёл.
Говори.
Она вздохнула. Дима, я понимаю, ты злишься. Но давай подумаем о будущем. О Саше. Я хочу, чтобы мы развелись мирно. Без скандалов, без судов.
Я тоже этого хочу.
Тогда давай договоримся. Квартиру делить не будем. Она твоя, я претендовать не буду. Саша пусть живёт с тобой, я буду приходить, забирать на выходные. Алименты платить буду, сколько смогу.
Дима удивился. Это неожиданно щедро с твоей стороны.
Света усмехнулась. Я же не зверь. Я мать. И потом... Дим, я хочу попросить прощения за кредит. Дура была, погорячилась. Деньги уже почти все ушли, я не могу вернуть. Но я отработаю, честно. Только дай мне шанс.
Дима смотрел на неё и не верил. Слишком гладко. Слишком правильно. Как по писаному.
Света, а зачем ты тогда это сделала? Если думала о Саше?
Она отвела взгляд. Глупость. Хотела быстрее, проще. Не думала о последствиях.
Они поговорили ещё полчаса. Света была милой, покладистой, соглашалась на всё. Дима почти поверил. Почти.
Дома его ждала мать. Она сидела на кухне, пила чай.
Ну что?
Дима рассказал. Галина Ивановна слушала, хмурилась.
И ты поверил?
Не знаю, мам. Вроде всё правильно говорит.
А ты вспомни, сколько раз она так говорила. А за спиной нож точила. Кредит этот, помнишь? Ты ей поверил, а она оформила.
Дима вздохнул. Что ты предлагаешь?
Я предлагаю не спешить. Подать на развод через суд. Пусть суд решает, с кем Саша, как делить имущество. А кредит пусть полиция разбирает. Я уже созвонилась с одним знакомым, он в органах работал. Говорит, шанс есть.
Мам, ты серьёзно?
Вполне. Дима, она тебя использует. Всегда использовала. Хватит. Пора заканчивать этот цирк.
Дима долго молчал. Потом кивнул. Хорошо. Давай попробуем.
Они подали заявление в полицию через неделю. Свету вызвали на допрос. Она кричала, что Дима всё врет, что он сам дал ей телефон, сам просил оформить кредит. Но доказательств у неё не было. А у Димы была распечатка звонков, смс, и главное — свидетельство матери, что она слышала их ссору по этому поводу.
Дело тянулось долго. Два месяца следствия, потом суд. Света наняла адвоката, пыталась давить на жалость, плакала в зале суда, рассказывала, как она любит сына, как Дима её выгнал на улицу. Но суд смотрел на факты. Кредит оформлен без согласия владельца счёта. Мошенничество. Статья.
Приговор был условным, потому что Света частично возместила ущерб — нашла деньги, продала свою машину, заняла у подруг. Но судимость осталась. И это означало, что с Сашей ей теперь видеться можно только с согласия отца и в присутствии органов опеки.
Дима вышел из здания суда и долго стоял на ступеньках, вдыхая летний воздух. Июнь цвёл, пахло липами. Рядом стояла мать, молчала, ждала.
Мам, я сделал это.
Сделал, сынок. Молодец.
А почему мне так паршиво?
Галина Ивановна обняла его. Потому что ты человек. Потому что у тебя сердце есть. А у неё нет. Но ты выбрал правильно. Для себя, для Саши.
Они поехали домой. В квартире их ждал Саша с соседкой. Увидев отца и бабушку, он бросился к ним.
Пап, ты пришёл! А мне баба Галя сказала, что мы теперь всегда вместе будем! Правда?
Правда, сынок. Дима подхватил его на руки. Всегда.
Вечером, когда Саша уснул, они сидели на кухне. Галина Ивановна достала старый альбом с фотографиями. Листала, показывала Диме его детство. Вот он в песочнице, вот с отцом на рыбалке, вот первый класс, с огромным букетом.
Смотри, какой ты был смешной. Галина Ивановна улыбалась, но глаза были влажные.
Мам, а ты не жалеешь, что вернулась?
Она закрыла альбом, посмотрела на сына. Нет, Дима. Не жалею. Здесь мой дом. Здесь ты, здесь внук. Здесь моя жизнь. А то, что было раньше... оно было, но прошло. Я тебя простила. Себя простила за то, что терпела. И дальше жить будем.
Дима взял её руку в свою. Спасибо, мам.
За что?
За всё. За то, что ты есть. За то, что не бросила. За то, что научила меня быть сильным.
Галина Ивановна погладила его по голове. Как в детстве. Ты всегда был сильным, Дима. Просто забыл об этом. А теперь вспомнил.
Они сидели так долго, в тишине, нарушаемой только тиканьем часов. А потом Галина Ивановна встала, подошла к ящику стола и достала связку ключей. Те самые, на старом потёртом брелоке.
Дима, возьми. Это твои ключи. Ты хозяин.
Дима посмотрел на ключи, потом на мать. Мам, это же твои. Ты их бросила тогда.
Она улыбнулась. Я бросила чужие ключи. От чужой жизни. А теперь они снова мои. И твои. Потому что мы вместе. Пусть лежат здесь, на видном месте. Чтобы помнить: дом там, где тебя любят. А не там, где ты уборщица.
Она положила ключи на стол. Они блеснули в свете лампы. Маленькие, старые, но такие родные.
Дима взял их в руку, повертел. Потом положил обратно и накрыл своей ладонью мамину руку.
Всё будет хорошо, мам. Теперь точно всё будет хорошо.
За окном догорал летний закат. Где-то вдалеке лаяли собаки, играла музыка. Обычный вечер в обычном городе. Но для них двоих этот вечер был особенным. Вечером, когда закончилась одна история и началась другая. Совсем другая.
Галина Ивановна встала, налила чай. Поставила на стол вазочку с конфетами. Своими, любимыми, которые Саша обожал.
Дима, завтра в парк пойдём? На карусели?
Пойдём, мам. Обязательно пойдём.
И они сидели вдвоём на кухне, пили чай, смотрели в окно. А на столе, рядом с чашками, лежала связка ключей. Чужих когда-то, а теперь своих. И это было главное.