Японский писатель Куросима Дэндзи (1898–1943) — человек трагической и удивительной судьбы. Предлагаемые вашему вниманию «Сибирские рассказы» — это не просто литература. Это крик души, это горькое свидетельство очевидца, это обвинительный акт войне, написанный кровью сердца.
Куросима Дэндзи родился на острове Сёдо в бедной крестьянской семье. С детства он познал тяжелый труд и нужду. Мечтая об образовании, он работал на фабрике, чтобы скопить денег на учебу в Токио. Но его планы нарушила война. В 1919 году его призвали в армию и в составе экспедиционного корпуса отправили в Сибирь участвовать в интервенции. Там, в снегах далекой и чужой страны, он служил не солдатом с винтовкой, а санитаром. И эта служба перевернула его душу.
Два года, проведенные в Сибири, стали для Куросимы жестокой школы. Он видел не парады и подвиги, а грязь, холод, голод и смерть. Он видел, как его соотечественники, такие же бывшие крестьяне и рабочие, одетые в солдатские шинели, убивают и гибнут сами. Он видел, как японские офицеры смотрят на простых пехотинцев как на пушечное мясо. И самое главное — он увидел живых русских людей: крестьян, женщин, детей, стариков, партизан. Увидел их горе, их страдания, их сопротивление. Увидел войну не с парадной, а с изнаночной, кровавой стороны.
Вернувшись на родину, Куросима не мог молчать. Он взял в руки перо не для того, чтобы развлекать публику, а чтобы рассказать правду. Его рассказы стали уникальным явлением в японской литературе. Это, пожалуй, самые честные и страшные страницы о Сибирской экспедиции, написанные японцем.
Ниже приведен отрывок из первого рассказа сборника.
Снежная Сибирь
I
Проводив отъезжающих на родину сослуживцев своего призыва, они вернулись из депо в казарму, повалились на койки и, долго не говоря ни слова, лишь вздыхали. Еще год терпеть надо, чтобы вернуться домой.
Они вспоминали, каким скучным и долгим был прошедший сибирский год. Незадолго до того, как стать солдатом второго года службы, они немного поработали в гарнизонном госпитале, а затем были направлены в Сибирь. Вместе с ними из Цуруги на пароходе отправилось больше ста сослуживцев их призыва. Когда они прибыли в Сибирь, солдаты четвертого года службы и часть солдат третьего года вернулись на родину.
Сибирь была укутана снегом, куда ни глянь. Реки замерзли, и по ним ездили сани, запряженные ломовыми лошадьми. Надев валенки с приклеенным к подошвам сукном, чтобы не скользить на льду, в меховых шапках и шинелях, они выходили в поле. Вороны с белыми клювами сбивались на снегу и что-то усердно клевали.
Когда снег растаял, повсюду обнажилась однообразная выжженная степь. Табуны лошадей и коров с ревом и мычанием начали бродить по ней. Вскоре у дороги трава выпустила зеленые ростки. И вот там, на равнине, и здесь, на холме, кое-где зазеленела трава. Недели через две степи, до того совершенно выжженные, сплошь зазеленели, трава пошла в рост, деревья распустили ветви, гусеницы и утята закопошились повсюду. Летом они вместе с пехотными частями перебрались ближе к русско-китайской границе. В октябре произошло столкновение с Красной гвардией. На бронепоезде их отправили с передовой.
На степь лег туман, и дней десять подряд не было видно даже на полтё вперед.
Они заняли кирпичное здание на одном из холмов, бывшее казармой русской армии, привели его в порядок, перегородили дощатыми перегородками на маленькие комнаты, установили операционные столы, завезли медикаменты, а снаружи прибили дощечку с надписью «Госпиталь сухопутных войск».
В ноябре пошел снег. Выпавший снег не таял, на него падал и накапливался новый. По дороге, по которой кули носили воду на коромыслах из источника в долине в госпиталь, пролитая вода замерзала, и так как это повторялось каждый день, по обеим сторонам дороги выросли высокие ледяные гряды, тянувшиеся, как горная цепь.
Они топили печки и сидели взаперти.
Они вспоминали прошедший год. Постоянно видя солдат, получивших ранения, лишившихся ног или рук, или умиравших, они думали о доме и ждали дня, когда прибудет смена и можно будет вернуться.
Смена прибыла. Как раз в то же время, когда их самих направили сюда в прошлом году. Большая часть солдат четвертого и третьего года службы должна была уехать. Но двое рядовых из третьего года службы должны были остаться, чтобы руководить прибывшими солдатами второго года службы, только что закончившими начальную подготовку на родине.
Военврач и старший фельдшер совещались. Они хотели на сей раз отправить домой солдат строптивых, грубых и неудобных в работе. И вот по приказу военврача остались тихие, трудолюбивые, удобные в работе Ёсида и Комура.
II
Никто не хотел долго оставаться в Сибири.
Был парень по имени Ясима — дерзкий, любивший кровопролитие, ловко орудовавший штыком, рубивший русских, а когда не было противника, закалывавший бродивший по полю скот и свиней, находивший в этом удовольствие, с маленькой бородкой.
— Такое дело дома-то ведь не сделаешь. Вот и надо вволю понаслаждаться в Сибири, где нет ни законов, ни правил.
Он часто огрызался на военврача и старшего фельдшера. Однажды даже, схватив револьвер, гонялся за военврачом. Говорили, его взбесило, что врач требовал аккуратного несения службы. Он целился в спину убегавшему врачу и грохнул из револьвера. Пуля пролетела мимо и пробила двойное оконное стекло.
Все думали, что он, наверное, хочет остаться в Сибири.
— Год или два побыть в Сибири подольше или нет — с точки зрения всей долгой жизни разницы-то нет. Не так уж это и важно! — говорил он при всех с беззаботным видом.
Однако военврач и старший фельдшер, определяя список отъезжающих, первым делом вписали имя Ясимы. То есть, оставлять тех, кто размахивает штыком или стреляет из револьвера, — опасно и хлопотно.
Был парень по имени Фукуда, который сам вызвался в Сибирь. Фукуда немного знал русский язык. Он вызвался, чтобы попрактиковаться в русском в Сибири. В нем была некоторая наглость, и, заговорив с русским, он мог забыть о работе и болтать два-три часа кряду. Он хотел вернуться на родину, только когда как следует выучит русский.
Но и Фукуда был вписан в список отъезжающих.
Таких примеров было и еще немало.
Был парень, который без разрешения ушел из госпиталя и три дня жил в доме у русского. Это считалось самовольной отлучкой, а в военное время за это полагался расстрел. Но дело удалось замять, и тот парень избежал наказания. Однако и он сам, и другие полагали, что в виде компенсации его оставят до четвертого года службы.
Но и он был ясно указан в списке отъезжающих.
А остаться должны были Ёсида и Комура — трудолюбивые, удобные в работе.
Оба думали, что если тихо и хорошо работать, то в награду их пошлют домой пораньше, и всегда к этому стремились. Даже когда немного приболевали или чувствовали себя плохо, то не отлынивали от службы.
И наградой за это стало лишь то, что ради родины они должны были пробыть в Сибири еще целый год.
Им казалось, что их подло обманули, и в груди поднималась такая тошнота, что хотелось все крушить вокруг.
III
Пока ждали поезд, Ясима сказал:
— В конце концов, вы просто дураки. Хотите поскорее вернуться — делайте, как я. Кому угодно иметь под началом тихих, как овечки, людей — это естественно. Но год или два в Сибири — с точки зрения всей долгой жизни все едино. Ну, держитесь.
И Ёсида, и Комура, слышавшие это, были подавлены.
Отъезжавшие то и дело говорили о том, что будут делать, уже вернувшись домой, как там теперь поживает девушка, с которой встречались до призыва? Кто придет их встречать? Они и думать позабыли о проститутках, к которым еще недавно усердно ходили, и только об этом и толковали.
— Я, как только вернусь домой, сразу женюсь, — говорил Фукуда, сам вызвавшийся в Сибирь, но теперь торопившийся на родину. — Да и черт с ним, с русским языком. Унаследую дело отца — и без куска хлеба не останусь. Сибирь, где в любой момент можешь угодить к партизанам, мне уже надоела.
Лишь они двое были исключены из компании уезжающих и сидели, съежившись, в углу зала ожидания. Они и раньше не были близкими товарищами. Комура был застенчив, делал то, что ему велели, но не был склонен проявлять инициативу. Ёсида был напорист. Но он был добрым, и, вмешиваясь в дела по своему желанию, в итоге часто вынужден был сам брать всё на себя. Когда они были вместе, всегда Ёсида решал всё по-своему. Он держался как взрослый. Комуре же это внутренне не нравилось. Но теперь они оба чувствовали, что должны ладить друг с другом. Если что-то будет не по душе — придется терпеть. Сослуживцев их призыва оставалось только двое. Им предстояло целый год помогать друг другу выживать.
— Ну, спасибо, что проводили.
Когда пришел поезд, отъезжающие, держа в руках вещмешки, набитые диковинными сувенирами, наперебой устремились в вагоны. Там они заняли свои места, сняли ушанки и показали лица в окнах.
Высокой платформы не было. Они стояли между рельсами, глядя вверх на огромный поезд. Из окон уезжающие улыбались и что-то говорили. Но, пытаясь улыбнуться в ответ, они почему-то чувствовали, как их физиономии кривятся и вот-вот хлынут слезы.
Не желая показывать такое товарищам, они молчали и хмурились.
...Поезд тронулся.
Выглядывавшие из окон лица тут же скрылись внутрь.
Они не могли справиться с подступавшими слезами, которые до сих пор сдерживали и которые теперь разом хлынули...
— Эй, пошли в госпиталь, — сказал Ёсида.
— Угу, — голос Комуры был плаксивым. В ответ Ёсида, будто сопротивляясь этому, сказал:
— Давай наперегонки до того моста.
— Угу, — Комура ответил тем же голосом.
— Ну, раз, два, три!
Ёсида рванул вперед, они пробежали около тё, но, не добежав и до половины пути до моста, сникли и остановились.
Они, волоча ноги, побрели обратно в госпиталь.
Пять-шесть дней они перекладывали все обязанности на солдат второго года службы и бездельничали, валяясь в казарме.
Книга на озоне, WB и на сайте издательства.