Запах тушеной капусты всё ещё витал в воздухе, хотя ужин закончился часов пять назад. Анна открыла глаза и сразу поняла: больше не заснёт. Сергей спал рядом, уткнувшись лицом в подушку, и дышал ровно, с лёгким свистом. Она осторожно, стараясь не скрипеть пружинами, свесила ноги с кровати и нащупала тапки. На часах половина шестого утра.
На кухне было холодно и темно. Анна зажгла верхний свет и поморщилась от яркости. Подошла к плите, потрогала сковородку. Вчерашняя тушеная капуста с мясом застыла неаппетитной коркой. Раньше она бы разогрела её утром, заправила свежей зеленью и уложила в контейнер для Сергея. Красиво так, чтобы ему на работе было приятно открыть. А теперь пусть стоит. Она налила воды в чайник и поставила на газ.
Семь лет брака. Семь лет она вставала на час раньше, чтобы собрать ему этот чёртов обед. Сначала просто бутерброды, потом, когда научилась готовить, — полноценные порции. Сергей любил поесть плотно, особенно в обед. Говорил, что в их столовой всё резиновое. Анна старалась. Она даже записывала в блокнотик, что ему нравится, а что нет. Котлеты с гречкой любит, но гречку не переваривает. Пюре любит, но чтобы без комочков. Рыбу не ест совсем, только если запечёную в фольге и без запаха.
Чайник закипел и щёлкнул выключателем. Анна обхватила кружку ладонями и села за стол. Взгляд упал на разделочную доску, чистую, сухую, приставленную к стене. Неделю она доску даже не трогала. Неделю назад она перестала собирать ему обеды. Сначала Сергей не заметил. Потом спросил утром в коридоре, уже надевая ботинки: «А поесть?» Анна пожала плечами и сказала, что проспала. Он хмыкнул, но ничего не сказал. На второй день он полез в холодильник сам, наскоро соорудил бутерброд с колбасой и ушёл, хлопнув дверью. На третий день молча купил в магазине у дома какую-то лапшу быстрого приготовления и сунул в портфель. Анна видела это в окно. И ничего не почувствовала. Ни жалости, ни вины. Только холодное, тягучее любопытство.
Она вспомнила, как в прошлую пятницу зашла в комнату сына. Артём уже второй год учился в другом городе, комната стояла пустая, как музей. Анна иногда заходила туда просто посидеть. И в тот раз, проходя мимо письменного стола, задела локтем старую коробку с проводами. Из коробки вывалился маленький диктофон, ещё с кассетами, древний, Артём когда-то в школе на уроки английского покупал. Анна взяла его в руки, покрутила. Батареек, конечно, не было. Но сама мысль пришла в голову внезапно и остро, как укол.
Тогда же, в пятницу, она позвонила знакомому, Костику, который держал маленький сервис по ремонту машин недалеко от работы. Спросила, можно ли поставить скрытое устройство для записи, маленькое, чтобы работало долго. Костик засмеялся, спросил, не мужа ли она пасёт. Анна отшутилась, сказала, что книгу детективную пишет для себя, надо сцену описать правдоподобно. Костик, кажется, поверил. Сказал, что есть китайские штуки, на месяц хватает, и стоят копейки. Она забрала в субботу, маленький чёрный брусок, похожий на зажигалку.
А в воскресенье вечером, пока Сергей мылся в душе, она выскользнула во двор с его ключами от машины. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали. Она открыла дверь старой «Шкоды», присела на корточки и, вспоминая объяснения Костика, засунула руку под обшивку пассажирского сиденья. Там было немного места. Она прилепила диктофон на двухсторонний скотч, проверила, включён ли, и захлопнула дверь. Всё заняло минуты три. Когда Сергей вышел из ванной, Анна уже лежала на диване с телефоном и смотрела какую-то ерунду. Он даже не посмотрел в её сторону.
— Мам, привет, — голос в динамике вырвал Анну из воспоминаний. Она чуть не пролила чай.
— Анечка, доброе утро, не разбудила?
Звонок от свекрови всегда начинался одинаково: с приторного «Анечка» и притворного беспокойства. Анна глубоко вздохнула.
— Здравствуйте, Нина Павловна. Не разбудили, я уже встала.
— А Сережа спит ещё? — в голосе появились нотки, требующие подробного отчёта.
— Спит.
— Ты смотри, корми его завтраком. У меня сердце не на месте. Он вчера вечером заехал, я посмотрела на него — осунулся весь, мешки под глазами. Ты, наверное, опять на работе допоздна, а ему и поесть некому собрать?
Анна сжала челюсть. Вот оно. Кто же ещё донесёт, как не родная мать. Значит, Сергей заезжал вчера к ней. А Анне сказал, что задержался на работе, потому что начальник накричал и пришлось переделывать отчёт. Интересно, когда это он успел и к маме заехать, и отчёты переделать.
— Я собираю ему, Нина Павловна, — спокойно ответила Анна. — Просто времени мало. Сами понимаете, работа.
— Понимаю, понимаю, — свекровь вздохнула так, будто Анна призналась в смертельном грехе. — Только ты, Анечка, не забывай: мужчина с голодным желудком далеко пойдёт. В прямом смысле. За чужой едой.
Анна промолчала. В ушах зашумело.
— Ладно, — сказала Нина Павловна, не дождавшись реакции. — Вы уж там как-нибудь. Сереже привет. И смотри за ним. Мать всё видит.
Гудки.
Анна отложила телефон. Руки слегка тряслись. Она допила остывший чай и встала. Прошла в комнату сына. Коробка с проводами стояла на месте. Она достала с полки старый смартфон Артёма, который тоже валялся тут без дела. Включила. Телефон ожил, показывая едва половинку заряда. Анна скачала приложение для прослушивания, то, что посоветовал Костик. Ввела пароль от диктофона, который записала в блокнот.
Экран показал список файлов. Семь штук. Каждый день она мысленно отсчитывала: сегодня понедельник, диктофон записывал всю неделю. Вчера, в воскресенье, она не решилась слушать. Боялась. Но сейчас, после звонка свекрови, внутри всё заледенело.
Из спальни послышался шум — Сергей заворочался. Скоро встанет. Анна надела наушники, те, большие, которые заглушают все посторонние звуки. Нажала на первый файл, датированный прошлым понедельником.
Сначала шипение, потом звук закрываемой двери, шорох одежды, звук включившегося двигателя. Голос Сергея, такой знакомый, родной, но сейчас чужой, как из другой жизни.
— Алло, мам? Да, выехал. Нет, не забыл, сегодня заеду после работы. Анна? А что Анна?.. Да нормально всё. Не нуди, мам.
Анна замерла. Дверь в спальню скрипнула.
— Ань? Ты чего в наушниках? Рано же ещё.
Она подняла глаза. Сергей стоял на пороге комнаты сына, лохматый, в трусах и майке, щурился от света.
— Да так, — она сняла один наушник. — Артём просил посмотреть, работает ли его старый телефон. Фото найти детские.
— А, ну ищи, — он зевнул и пошёл в туалет. — Я скоро поеду. Опоздаю сегодня, наверное, заеду к матери, она просила помочь с документами.
Анна кивнула. Сердце колотилось так, что, казалось, он слышит. Документы. Опять документы.
Она снова нажала на播放.
— …с документами этими уже достала, — продолжал голос Сергея из динамиков. — Но надо решить, пока старые не перетёрли. Вечером позвоню, договорюсь.
С кем договорюсь? О чём?
Анна слушала дальше, впитывая каждое слово, каждый вздох, каждый шорох в машине. Сергей ехал на работу, слушал радио, ругался на светофорах, разговаривал с коллегами. Ничего особенного. Но где-то на середине записи, когда он уже парковался у офиса, раздался звонок. Гудок, ещё один, потом женский голос, низкий, с хрипотцой.
— Сереж, привет. Ты не забыл? Завтра в семь, как договаривались. Только без опозданий, ладно? У меня всё готово.
Сергей ответил быстро, почти шёпотом:
— Помню, помню. Освобожусь — приеду. Целую.
И отключился.
Анна замерла. В наушниках заиграла музыка из радио. Она сняла их и положила на стол. Руки дрожали уже по-настоящему.
— Целую, — прошептала она вслух.
Из прихожей донёсся голос Сергея:
— Ань, я поехал! Где мои ключи от машины?
— На тумбочке, — ответила она механически.
Хлопнула дверь. Щёлкнул замок. Тишина.
Анна посмотрела на пустую разделочную доску, приставленную к стене. Потом на телефон с приложением. В голове билась одна мысль: она не собирает ему обеды уже неделю. И правильно делает.
Она встала, прошла на кухню, открыла холодильник. Достала яйца, масло, кусок ветчины. Сегодня она пожарит яичницу. Только себе. А ему... Ему, может быть, уже готовят другой обед. Та, с низким голосом, у которой «всё готово».
Анна сидела на кухне и смотрела, как тает масло на сковородке. Яичница шипела и подпрыгивала, пузырилась белок. Она машинально перевернула лопаткой, хотя обычно любила глазунью. Мысли были далеко. Там, в наушниках, в том голосе, который сказал «целую».
Она вспомнила, как всё начиналось. Тот вечер, ровно год назад. Сергей пришёл с работы позже обычного, сказал, что задержали срочные чертежи. Принёс цветы, поставил в вазу и ушёл в душ, оставив телефон на кухонном столе. Телефон пискнул. Анна глянула мельком, даже не хотела читать, просто краем глаза увидела уведомление. Сообщение от контакта, не записанного в книжку, одни цифры. Текст: «Спасибо за вечер, было приятно». Она тогда ничего не сказала. Решила, что показалось. Или что это коллега, с которым он обсуждал проект. Люди же могут благодарить за совместную работу. Могут.
Потом был ещё один раз. Он уехал на два дня в командировку в соседний город, а вернувшись, долго распаковывал сумку и как-то странно прятал глаза. Анна спросила, как съездил. Ответил: «Нормально». И всё. Раньше он рассказывал, где был, что ел, какие там смешные продавщицы в местном магазине. А тут отрезал. Она тогда подумала: устал человек, с чего я придумываю.
Но сомнения уже поселились под рёбрами и росли, как сорная трава. Анна начала замечать мелочи. Сергей чаще стал задерживаться, отворачивал экран телефона, когда она проходила мимо, начал пользоваться старым ноутбуком, хотя у них был общий, домашний. Пароль на ноутбуке она не знала.
А потом умер свёкор. Иван Петрович, сухой, молчаливый старик, который никогда не вмешивался в их дела, но всегда тихо и надёжно помогал. То деньгами на ремонт подкинет, то приедет и розетку починит, пока Сергей на работе. Анна его уважала. На похоронах Нина Павловна рыдала так, что её уводили под руки соседки. А Сергей стоял каменный и только сжимал челюсти. После похорон, когда поминки закончились и последние гости ушли, Нина Павловна собрала их на кухне.
— Квартира теперь моя, — заявила она, глядя куда-то в сторону. — Но вы не думайте, я не каменная. Пропишусь там пока, а как меня не станет — ваша будет.
Анна тогда промолчала. Но внутри всё сжалось. Трёхкомнатная квартира в хорошем районе, рядом с метро. Они с Сергеем уже давно мечтали о расширении, их двушка, хоть и уютная, но Артём вырос, и когда он приезжал на каникулы, ему приходилось спать на раскладушке в зале. Сергей тогда сказал матери: «Мама, мы поможем, не переживай. Если что по дому надо — зови». Нина Павловна кивнула, но как-то холодно. А через неделю Анна случайно услышала обрывок разговора по телефону. Сергей говорил кому-то: «Да, надо решить с документами, пока мать не наделала глупостей. Она хочет переписать на себя единолично, а там по закону не так всё просто».
Анна тогда не придала значения. Решила, что это оформительские дела, наследство, всё законно.
Теперь, глядя на остывающую яичницу, она поняла: всё это время она закрывала глаза на то, что было прямо перед ней. И диктофон в машине — не просто глупая женская подозрительность. Это последняя попытка узнать правду, которую от неё так тщательно скрывают.
Она вспомнила тот день в сервисе.
Это было ровно восемь дней назад. В прошлый понедельник. Анна отпросилась с работы пораньше, сказала, что к зубному. Села в свою маленькую «Ладу» и поехала на окраину города, где в гаражах ютился сервис Костика. Костик был мужем её дальней родственницы, толковый мужик, когда-то помогал с ремонтом, а потом они просто изредка перезванивались. Она ему доверяла.
Сервис пах бензином, маслом и горелой резиной. Костик возился под капотом старой «Волги», из-под машины торчали только его ноги в стоптанных кирзовых сапогах.
— Кость, — позвала Анна.
Ноги дёрнулись, из-под машины вылез чумазый мужик в синей робе, с закопчёнными руками и весёлыми глазами.
— О, Аня, привет! Чего случилось? С «Ладой» что?
— С «Ладой» всё нормально, — Анна оглянулась. Рядом никого не было. — Кость, у меня дело деликатное. Поможешь?
Костик вытер руки ветошью, кивнул на старый диванчик у стены.
— Садись, рассказывай. Что за деликатность?
Анна присела на край дивана, помялась.
— Мне нужно в машину поставить записывающее устройство. Чтобы незаметно и работало долго.
Костик присвистнул, улыбнулся во весь рот.
— Ни фига себе! Серегу пасёшь, что ли? — он засмеялся, но, увидев её лицо, осекся. — Ань, ты серьёзно?
— Серьёзнее некуда, — она сцепила пальцы. — Только ты никому, ладно? Даже Ленке своей не говори. Это тайна.
Костик почесал затылок, оставил на лбу чёрную полосу.
— Ну, вообще не моё дело, но... Ладно. Есть одна штука. Китайская, маленькая, на батарейке. Месяц пишет, звук чистый. Дорого не возьму.
Он ушёл в подсобку, погремел железками, вернулся с маленькой чёрной коробочкой, похожей на брелок.
— Вот. Двусторонний скотч в комплекте. Крепи куда хочешь. Главное, чтоб не на видном месте. Под сиденье, например. Или под торпеду. Как пользоваться — скину ссылку на приложение, скачаешь на телефон. Пароль на коробке написан.
Аня взяла коробочку, будто она была стеклянная.
— Сколько?
— Да ладно, — отмахнулся Костик. — Потом сочтёмся. Ты только, Ань, это... Всё хорошо?
— Всё хорошо, Кость. Спасибо.
Она ушла, пряча коробочку в сумочку. Всю дорогу домой тряслась, будто украла что-то. Дома застала Сергея на кухне. Он ел пельмени, купленные в магазине, и смотрел в телефон. Увидел её, улыбнулся.
— Привет. Ты чего так рано?
— Зубы полечила, отпустили, — она чмокнула его в щёку и прошла в комнату. Сердце колотилось.
В воскресенье вечером, когда Сергей ушёл в душ, она схватила его ключи от машины и выскользнула на улицу. Было темно, во дворе ни души. Она открыла дверь «Шкоды», присела на корточки. Руки дрожали так, что она чуть не выронила диктофон. Под пассажирским сиденьем было пыльно, валялся забытый детский носок Артёма и скомканная бумажка. Анна отодвинула обшивку, прилепила чёрный брусок на скотч, нажала кнопку включения, как учил Костик. Красный огонёк моргнул и погас. Работает.
Она вылезла из машины, захлопнула дверь и бегом в подъезд. В лифте прижимала руки к груди, пытаясь унять сердце. Когда зашла в квартиру, Сергей как раз вышел из ванной, замотанный полотенцем.
— Ключи не находила? — спросил он, проходя в спальню. — Что-то не могу найти.
— На тумбочке в прихожей, — ответила Анна. Голос не дрогнул. Она сама удивилась.
Он вышел через минуту, одевшись в домашнее, обнял её.
— Пойдём чай пить?
— Пойдём, — ответила она.
И они пили чай. Как ни в чём не бывало. А диктофон под сиденьем уже писал. Писал пустоту, потом шум мотора, потом голоса. Писал всю неделю. Писал, пока сегодня утром она не надела наушники и не услышала это женское «целую».
Анна доела остывшую яичницу, помыла сковородку и пошла в комнату сына. Села за стол, где лежал телефон с приложением. На экране всё ещё висел список файлов. Семь штук. Она нажала на второй, датированный прошлым вторником.
Сначала шум дороги, Сергей слушает новости. Потом звонок. Гудок, ещё один.
— Алло, Том? — голос Сергея. — Привет. Слушай, вопрос по документам. Ты говорила, надо подъехать обсудить?
Женский голос, тот же, низкий, с хрипотцой:
— Да, конечно. Давай в среду вечером. Часов в семь. Я буду в конторе, заодно всё покажу.
— Договорились. Во сколько освобожусь — приеду.
— Жду, — голос мягкий, почти ласковый. — И Серёж... Никому не говори. Это пока тайна.
Сергей коротко ответил:
— Знаю.
И отключился.
Анна замерла. Контора. Тайна. Она перемотала запись дальше, слушала обрывки разговоров. Вот он говорит с кем-то о работе, вот звонит матери, обещает заесть, вот снова радио. Ничего. Но эти два звонка, с этой Том, вырезаны в памяти.
Том. Странное сокращение. Может, Тамара? Анна полезла в интернет, набрала в поиске «нотариусы город Тамара». Ничего. Нотариусов с таким именем не было. Может, риелтор? Или просто знакомая?
Она перешла к файлу за среду. Вечер. Сергей садится в машину, заводит мотор. Долго молчит, потом вздыхает. Звонит.
— Том, я подъезжаю. Ты ещё там?
— Да, жду. Вход со двора, я тебе говорила.
— Помню. Пять минут.
Дальше тишина. Только звук мотора. Потом мотор глохнет, хлопает дверь. И тишина. Диктофон пишет пустую машину больше часа.
Анна смотрела на экран. Час. Он пробыл там час. С ней. С этой Том.
А когда он вернулся в машину, голос был усталый, но довольный.
— Ну всё, Том, спасибо. Завтра созвонимся.
— Давай, Серёж. Спокойной ночи.
Он не сказал «целую». Сказал «спокойной ночи». Но Анна уже не верила.
Она выключила запись и откинулась на спинку стула. За окном светало, город просыпался, где-то залаяла собака, загрохотал мусоровоз. А в её мире рушились все опоры.
Сергей ушёл на работу. Сказал, что заедет к матери. Снова. А она сидела в комнате сына и слушала его разговоры с чужой женщиной, которая называла его Серёжей и просила никому не говорить.
И вдруг Анна поняла. Она не собирает ему обеды уже неделю. Ровно с того дня, как поставила диктофон. Это было не просто совпадение. Это было её молчаливое объявление войны. Она перестала кормить его заботой, потому что внутри уже не осталось ничего, кроме подозрений. А он, кажется, даже не заметил. Или заметил, но ему хватало обедов с той, другой.
Анна сжала телефон в руке. Впереди было ещё четыре файла. Четыре дня записей. Четверг, пятница, суббота, воскресенье. Она боялась их слушать. Но знала: остановиться уже не сможет.
Среда подкралась незаметно. Три дня Анна жила как в тумане. Работа, дом, магазин, опять работа. Она двигалась по кругу, как заведённая, но внутри всё кипело. Телефон с записями лежал в ящике стола на работе, и каждую свободную минуту она доставала его, вставляла наушники и слушала. Слушала голос мужа, его разговоры, его звонки. Она превратилась в следователя, который собирает улики против самого близкого человека.
Четверговый файл она прослушала в обеденный перерыв, сидя в машине на парковке у офиса. Сергей ехал с работы домой. Обычные разговоры, усталый голос, потом звонок матери.
— Мам, привет. Нет, завтра приеду. Сегодня никак, устал как собака.
— А к жене не спешишь? — голос Нины Павловны звучал из динамиков резко, как гудок. — Она тебя там ждёт, поди, с ужином.
— Мам, не начинай, — Сергей вздохнул. — Анна нормально готовит. Вчера вон суп сварила.
Анна горько усмехнулась. Суп она сварила в воскресенье, большой кастрюлю, чтобы он сам разогревал. Она специально не готовила каждый день, но один раз сварила, чтобы не выглядело подозрительно. Пусть думает, что она заботится.
— Ладно, — сказала Нина Павловна. — Ты документы-то привёз? Я всё жду.
— Какие документы?
— На квартиру, Сережа. Ты обещал показать, что там Иван намудрил.
Сергей замолчал на пару секунд.
— Мам, я привезу. Не сейчас. Разберусь сначала сам.
— С кем разберёшься? — голос матери стал колючий. — С нотариусами своими? Я знаю, ты к кому-то ездил. Мне соседка сказала, видела твою машину у нотариальной конторы на Советской.
— Мам, хватит за мной следить, — Сергей повысил голос. — Я сам разберусь. Это папина воля, я должен выполнить.
— Воля! — Нина Павловна фыркнула. — Что ты мне про волю рассказываешь? Иван мой был муж, мне и решать. Нечего там посторонних слушать!
— Мама, всё, я за рулём. Позже позвоню.
Сброс. Тишина. Потом Сергей выругался сквозь зубы, стукнул ладонью по рулю и включил радио погромче.
Анна перемотала запись дальше. Вечер дома. Сергей пришёл, ел суп, сидел в телефоне. Она тогда вышла из комнаты, спросила, как дела. Он ответил односложно. Сказал, что устал. Лёг спать рано. А она полночь не спала, смотрела в потолок и думала о том, что её муж разбирается с какими-то документами, о которых она ничего не знает, и мать его тоже не в курсе.
Пятница. Запись длинная, почти весь день. Сергей говорил с коллегами, обсуждал какие-то чертежи, потом звонил в банк. А в середине дня, когда он стоял в пробке, снова раздался звонок. Тот же низкий женский голос.
— Серёж, привет. Я всё подготовила. Можешь на той неделе заехать, подпишем.
— Том, спасибо огромное, — голос Сергея звучал тепло, даже нежно. — Без тебя бы не справился.
— Да ладно, это моя работа. И не только работа. Ты же знаешь.
— Знаю, — он вздохнул. — Слушай, а может, встретимся на днях, не по делу? Посидим где-нибудь, поговорим.
Пауза.
— Серёж, ты уверен? У тебя же семья.
— Семья, — он повторил эхом. — Семья есть. Но есть и то, о чём я с ними говорить не могу.
— Я понимаю. Давай в воскресенье? Вечером. У меня дома. Поминки сороковой день, я буду своих собирать. Приходи, если хочешь.
— Поминки? — удивился Сергей. — По ком?
— По отцу, Серёжа. Помнишь, я рассказывала?
— Боже, Том, прости. Конечно, приду. Во сколько?
— Часов в шесть. Я адрес скину.
— Скидывай. До встречи.
Анна вынула наушники. Руки дрожали. Поминки. По отцу. У этой женщины. Сергей идёт к ней на поминки её отца. Кто она ему? Почему он должен там быть? И почему в голосе такая теплота, которой она не слышала уже давно?
Весь день пятницы Анна ходила сама не своя. На работе сделала две ошибки в отчёте, начальница сделала замечание. Она кивала, но не слышала. В голове крутилось одно: воскресенье, шесть вечера, поминки. Ей нужно было знать адрес. Вдруг он назовёт его в записи?
В субботу Сергей уехал с утра, сказал, что поможет матери на даче закрыть сезон. Анна осталась дома. Она включила запись за субботу и слушала весь день, урывками, между уборкой и готовкой себе еды. Сергей весь день был на даче, разговаривал с матерью, с соседями, копался в сарае. Ничего важного. Только один раз, вечером, когда он садился в машину, чтобы ехать домой, мать подошла к нему.
— Сережа, я тебя прошу, не водись ты с этими нотариусами. Я чувствую, что-то не так.
— Мама, это не твоё дело. Папа просил.
— Папа просил! — передразнила Нина Павловна. — А меня ты спросил? Я сорок лет с ним прожила, я ему кто?
— Ты жена. А есть ещё люди, которым он был должен. Я должен отдать долг.
— Долг? Кому долг? Деньги?
— Не деньги, мама. Совесть.
Он захлопнул дверь и уехал. Всю дорогу молчал. Дома тоже молчал. Лёг спать, даже чай не пил.
Воскресенье наступило быстро. Анна проснулась рано, хотя могла бы поспать. Сергей ещё спал. Она вышла на кухню, сварила кофе, села у окна. Сегодня вечером он пойдёт к ней. На поминки. Она должна услышать адрес. Должна.
Около одиннадцати Сергей проснулся, вышел на кухню лохматый и помятый.
— Кофе есть? — спросил хрипло.
— Есть, — Анна налила ему чашку. — Ты сегодня дома?
— Не, вечером уйду ненадолго. К одному человеку надо зайти.
— К кому? — спросила она как можно равнодушнее.
— Да так, старый знакомый. Помянуть надо, сороковой день у него.
— У кого?
Сергей посмотрел на неё устало.
— У отца моего друга. Ты не знаешь.
Анна кивнула. Внутри всё похолодело. Врёт. Он идёт к женщине, а говорит про друга.
— Хорошо, — сказала она. — Я тогда к маме съезжу, проведаю.
— Давай, — он равнодушно махнул рукой.
День тянулся бесконечно. Анна делала вид, что читает книгу, но строчки расплывались. Она следила за Сергеем краем глаза. Он ходил по квартире, смотрел в телефон, потом ушёл в душ, долго стоял под водой. Вышел, оделся. Чёрные брюки, тёмный свитер. Как на похороны. Или на поминки.
В половине шестого он поцеловал её в щёку и ушёл. Анна подождала пять минут и выбежала за ним. Но он уже сел в машину и выехал со двора. Она побежала к своей «Ладе». Завела мотор, вырулила со стоянки. Куда ехать? Она не знала адрес. Только район, который мелькнул в одном из разговоров — центр, старые дома, улица Октябрьская, кажется. Она поехала наугад.
Октябрьская — длинная улица, тянется через полгорода. Анна петляла по дворам, заезжала в тупики, выезжала обратно. Прошло полчаса. Она уже хотела сдаться, когда вдруг увидела знакомую «Шкоду», припаркованную у старого кирпичного дома с аркой. Сердце ухнуло вниз. Она притормозила, заглушила мотор и просто сидела, глядя на его машину. Он там. В одной из этих квартир. С ней.
Анна сидела в машине долго, час, может, больше. Уже стемнело. Зажглись фонари. Она смотрела на окна, пытаясь угадать, за каким из них он сидит. Потом увидела свет в окне на третьем этаже, за шторой мелькнула тень. Его? Или её?
Она достала телефон, набрала его номер. Гудок, второй, третий. Не берёт. Ещё раз. Ещё. На четвёртый раз он ответил.
— Алло? — голос глухой, будто он в помещении и говорит тихо.
— Серёж, ты где? — спросила Анна как можно спокойнее. — Я просто волнуюсь, уже поздно.
— Я же сказал, у друга, поминки. Ещё посижу немного.
— А друг как зовут? Я не знаю такого?
Пауза.
— Саша, — сказал он. — Ты не знаешь.
— Хорошо, — сказала Анна. — Не задерживайся.
— Ладно.
Сброс.
Она сидела и смотрела на светящееся окно. Саша. Он назвал её Сашей. Значит, эта женщина для него не Том, а Саша. Или он просто соврал. Или она для него кто-то другой, кого он называет чужим именем.
Анна завела мотор и уехала. Домой возвращаться не хотелось. Она поехала к матери, как и обещала. Мать жила в старом районе, в хрущёвке, одна. Дверь открыла сразу, будто ждала.
— Анька, ты чего поздняя? Случилось что?
— Нет, мам, просто мимо ехала. Дай чаю.
Мать, Надежда Васильевна, маленькая сухонькая старушка с живыми глазами, сразу заподозрила неладное. Но не лезла с расспросами. Поставила чайник, достала пирожки.
— Ты ешь, ешь. Что бледная такая? Сережа где?
— На поминках у друга.
— У какого друга? Я думала, все его друзья уже переженились и сидят по домам.
— Не знаю, мам. У какого-то Саши.
Надежда Васильевна покачала головой.
— Ой, Аня, не нравится мне это. Ты за ним следи, что ли? Глаза у тебя нехорошие, бегают.
— Не слежу, мам. Всё нормально.
Домой Анна вернулась около одиннадцати. Сергей ещё не пришёл. Она разделась, прошла в комнату сына, села за стол. Достала телефон, открыла приложение. Новый файл за сегодняшний вечер уже был. Она нажала прослушать.
Сначала тишина, потом звук открываемой двери машины, шаги. Сергей идёт. Потом хлопает дверь подъезда. Шаги по лестнице. Звонок. Дверь открывается, женский голос:
— Серёжа, заходи, раздевайся. Проходи на кухню, там уже все.
— Спасибо, Том.
— Сколько раз говорить, называй меня Тамарой. Том — это по работе.
— Хорошо, Тамара.
Дальше шум, голоса, звон посуды. Анна слушала, затаив дыхание. Говорили о покойном, вспоминали, кто-то плакал. Потом тосты. Сергей сказал тост, говорил о честности, о долге, о том, что отец Тамары был хорошим человеком. Анна не понимала. При чём здесь отец Тамары?
Она перематывала, искала. И нашла момент, когда все разошлись, и они остались вдвоём на кухне.
— Спасибо, что пришёл, — голос Тамары тихий, усталый. — Мне это очень важно.
— Том, ну что ты. Я же должен был. Он моего отца спас.
— Спас? Ты же говорил, они вместе воевали?
— Не просто воевали. На войне, в Чечне, когда наши попали в засаду, отец твой вытащил моего раненого. Под пулями. Сам потом долго в госпитале лежал. А мой отец всю жизнь мечтал его найти, благодарить. Но не успел. Только перед смертью нашёл, через архивы. И тебя.
— А меня за что благодарить? — голос Тамары дрогнул.
— За то, что ты есть. Что ты его дочь. Что ты согласилась помочь с документами на квартиру. Он хотел, чтобы тебе что-то осталось. Чтобы ты знала: он помнил.
Пауза.
— Я не могу принять квартиру, Серёжа. Это ваше семейное.
— Это не мне решать. Это папина воля. Он хотел, чтобы мы тебе передали. Мать пока не знает, но я скажу. Со временем.
— А жена? Она знает?
— Анна? — голос Сергея стал глуше. — Ане я пока ничего не говорю. Она не поймёт. Она с матерью и так не ладит, а тут ещё такое. Я боюсь, она решит, что я деньги вывожу из семьи, что обманываю. Лучше потом, когда всё решится.
— Тяжело тебе.
— Бывает. Ладно, Том, мне пора. Спасибо за вечер. За отца твоего светлая память.
— Светлая память, Серёжа.
Хлопнула дверь, шаги по лестнице, по двору, звук открываемой машины. Двигатель. И тишина.
Анна отложила телефон. Руки её тряслись. Она сидела в темноте, в комнате сына, и смотрела в одну точку. Не было никакой любовницы. Был долг, память, какая-то женщина, дочь человека, который спас отца Сергея. И квартира. Та самая квартира, которую они надеялись получить, оказывается, должна уйти чужой женщине.
Она услышала, как хлопнула входная дверь. Сергей вернулся. Прошёл в спальню. Она слышала его шаги. Он не звал её. Наверное, думал, что она спит.
Анна сидела и молчала. Теперь она знала правду. Но правда эта была страшнее любой измены. Измена — это понятно, это больно, это можно пережить, можно ненавидеть и можно простить. А тут — глухая стена. Он не доверял ей. Он решил за неё, что она не поймёт. Он исключил её из своей жизни, из важного, из семейного. Она стала чужой в собственной семье.
И контейнер для обедов. Пустой. Он даже не спросил, почему она перестала собирать. Ему было всё равно. У него теперь другие заботы. Долги, память, чужая дочь, квартира, которую он отдаёт.
Анна встала и пошла на кухню. Зажгла свет. Открыла холодильник. Достала кусок мяса, лук, морковь. Начала резать овощи для завтрашнего обеда. Ему. Автоматически, как робот. Руки делали привычное дело, а в голове стучало: ты для него пустое место. Ты просто та, кто готовит. А когда перестала готовить — он даже не заметил.
За окном завыла собака. Анна резала лук, и слёзы текли по щекам. То ли от лука, то ли от всего сразу.
Четыре дня после того воскресенья Анна жила как во сне. Она ходила на работу, готовила еду, даже разговаривала с Сергеем, но всё это делала будто не она, а кто-то другой, бездушный механизм, запрограммированный на нормальную жизнь. Внутри же шла непрерывная, изматывающая работа. Она переслушивала записи снова и снова, вглядывалась в интонации, искала подвох, пыталась понять, почему он ей не сказал. Почему решил, что она не поймёт? Чем она это заслужила?
В среду вечером, когда Сергей снова задержался на работе, Анна не выдержала. Она села в машину и поехала на Октябрьскую. Старый кирпичный дом с аркой стоял тёмный, только на третьем этаже горел свет. Анна припарковалась в тени, заглушила мотор и стала ждать. Прошло полчаса, час. Она уже хотела уехать, когда из подъезда вышел Сергей. Не один. Рядом с ним шла женщина. Невысокая, в длинном пальто, с тёмными волосами, собранными в пучок. Они остановились у подъезда, о чём-то говорили. Женщина коснулась его руки, он кивнул, потом обнял её. Быстро, по-дружески, но Анна внутри всё сжалось. Сергей сел в машину и уехал. Женщина постояла, глядя вслед, потом зашла обратно.
Анна не двинулась с места. Она смотрела на окна третьего этажа, и в голове билась одна мысль: он обнимал её. Он не целовал, но обнимал. И она касалась его руки. Это не просто чужая дочь, это кто-то близкий. А она, Анна, сидит здесь, в холодной машине, и подглядывает за собственной жизнью.
Домой она вернулась за полночь. Сергей уже спал. На кухне горел свет, на столе стояла пустая тарелка из-под ужина, который она оставила ему в холодильнике. Он разогрел, поел и лёг. Даже не позвонил, не спросил, где она. Анна прошла в комнату сына, легла на раскладушку и пролежала до утра, глядя в потолок.
Четверг выдался тяжёлым. На работе навалились отчёты, начальница носилась с бумагами, все что-то требовали. Анна еле дотянула до обеда, а в обед снова уткнулась в телефон, в записи. Она слушала обрывки разговоров, голос Тамары, и пыталась понять, что это за женщина. Судя по голосу, спокойная, уверенная, ровесница, наверное. В одном из разговоров Сергей сказал ей: «Ты так похожа на него». Значит, он видел её отца. Знал его.
К вечеру четверга Анна решилась. Она дождалась, когда Сергей придёт с работы, и сама завела разговор.
— Серёж, — спросила она, когда он сел ужинать. — А кто такой Саша? Тот, к кому ты ходил на поминки?
Сергей поднял глаза, на секунду замер, но тут же отвернулся к тарелке.
— Я же говорил, старый друг.
— А почему я его никогда не видела? И не слышала о нём?
— Мы недавно встретились, — он отрезал кусок котлеты, прожевал. — Из прошлого.
— Из какого прошлого?
Сергей отложил вилку и посмотрел на неё устало, даже раздражённо.
— Ань, какая разница? Человек есть, мне надо с ним встретиться. Это мои дела.
— Твои дела? — голос Анны дрогнул. — А семья? Мы с тобой семья или кто? Ты приходишь, уходишь, ничего не рассказываешь. Я даже не знаю, где ты бываешь.
— А ты следишь за мной, что ли? — он прищурился. — С чего вдруг такой интерес?
— С того, что жена имею право знать, где муж пропадает!
— Не пропадаю я, а решаю вопросы! — Сергей повысил голос. — Вопросы, которые тебя не касаются!
— Не касаются? — Анна встала из-за стола. — Мы двадцать лет вместе, у нас сын, у нас семья, и вдруг у тебя появляются вопросы, которые меня не касаются?
— Ань, не начинай, — он устало потёр лицо ладонью. — Я устал, давай не будем.
— Нет, давай будем! — она уже не могла остановиться. — Ты думаешь, я не вижу? Ты целыми днями в телефоне, вечерами пропадаешь, ночуешь неизвестно где! А я сиди и жди?
— Где это я ночую неизвестно где? — он тоже встал, лицо пошло красными пятнами. — Я всегда дома ночую!
— А в воскресенье? До одиннадцати вечера где был? На поминках у Саши? А кто эта Саша, а? Женщина?
Сергей замер. В глазах мелькнуло что-то странное — не испуг, не вина, а скорее досада.
— Ты следила за мной, — сказал он тихо. — Ты что, ездила за мной?
— А ты бы рассказал? — Анна почти кричала. — Ты бы сам сказал, что ходишь к какой-то бабе?
— Она не баба! — рявкнул Сергей. — Она дочь человека, который моего отца спас!
На кухне повисла тишина. Только холодильник гудел ровно, надрывно. Анна смотрела на мужа и видела, как он сжимает кулаки, как ходят желваки на скулах.
— Что? — переспросила она тихо.
— То, — он выдохнул, провёл рукой по волосам. — Того человека, Сашу, на самом деле зовут Тамара. Она дочь моего отца друга, погибшего в Чечне. Они вместе воевали, и её отец вытащил моего из-под пуль. Мой отец всю жизнь искал его семью. Нашёл перед смертью. И завещал ей квартиру. Ту самую, которую мы с тобой надеялись получить. А я должен был всё оформить и никому не говорить, пока не сделаю.
Анна села на стул. Ноги подкосились. Она знала это уже из записей, но слышать от него самого было совсем иначе.
— И ты молчал? — спросила она. — Ты решил, что я не пойму?
— А ты бы поняла? — он усмехнулся горько. — Ты с моей матерью из-за каждой мелочи грызёшься, а тут целая квартира чужому человеку отходит. Ты бы на стенку полезла.
— Это ты так думаешь? — голос Анны дрожал. — Ты даже не спросил. Даже не попробовал объяснить.
— А что объяснять? Отцовская воля — закон. Я должен был исполнить. И исполнил.
— И всё это время ты встречался с ней, с этой Тамарой, и молчал. А я думала... — Анна не договорила.
— Что ты думала? — Сергей шагнул к ней. — Что у меня любовница? Думала, да? Потому и следить начала?
— А что мне оставалось? — она вскинула голову. — Ты стал чужим! Ты перестал со мной разговаривать, ты прятал телефон, ты уходил и не говорил куда! Я не знала, что думать!
— И поэтому решила, что я кобель? — он усмехнулся, но усмешка вышла злой. — Спасибо, Аня. Спасибо за доверие.
— А ты заслужил доверие? — она вскочила. — Ты врал мне в глаза! Каждый день врал! Про работу, про задержки, про мать! Ты говорил, что устал, а сам ехал к ней!
— К ней я ехал по делу! — рявкнул Сергей. — А домой я ехать не хотел, потому что здесь меня ждала вечно недовольная жена, которая пилит за каждую копейку и не верит ни одному слову!
— Я не верю, потому что ты врёшь!
— А ты не врёшь? — он приблизился вплотную. — А где ты была вчера ночью? Я проснулся, тебя нет. В час ночи. Где ты шлялась?
Анна открыла рот и закрыла. Она не могла сказать, что сидела под домом Тамары. Не могла признаться в слежке.
— Я к маме ездила, — выдохнула она.
— Врешь, — спокойно сказал Сергей. — Я звонил твоей матери вчера. Спросить, как дела. Она сказала, что ты не приезжала.
Анна побелела. Вот оно. Попалась.
— Ты и мне не веришь, — тихо сказала она. — Ты проверяешь меня.
— А ты заслужила? — он повторил её слова.
Они стояли друг напротив друга, как враги. На кухне, где двадцать лет ели завтраки и ужины, где смеялись и строили планы. Сейчас здесь пахло войной.
— Если бы ты не была такой холодной, — вдруг тихо сказал Сергей, и в голосе его прозвучала такая усталость, что Анна вздрогнула. — Если бы ты хоть иногда не пилила, а просто была женой, может, я и домой хотел бы возвращаться. А так — хоть какая-то женщина меня пожалела, выслушала, чаем напоила. Да, она чужая, да, она дочь незнакомого человека, но она меня не судит! А ты судишь! Всегда судишь!
— Я тебя не сужу, — прошептала Анна. — Я просто хочу быть с тобой. А ты не пускаешь.
— А ты лезешь туда, куда не просят! — он снова повысил голос. — Это моя семья, моя история, мой долг! При чём здесь ты?
— При том, что я твоя жена! — закричала Анна. — Двадцать лет, Серёжа! Я рожала тебе сына, я ночами не спала, когда он болел, я свекрови твоей угождала, я готовила, стирала, ждала! И после всего этого ты говоришь — не лезь?
— Я не просил тебя угождать моей матери! — он стукнул кулаком по столу, чашки подпрыгнули. — И не просил жертв! Ты сама выбрала!
— А ты не выбирал? — у Анны потекли слёзы, злые, горькие. — Ты не выбирал меня? Не обещал? Или для тебя обещания ничего не значат?
В этот момент в прихожей зазвенел звонок. Так громко, что оба вздрогнули. Сергей посмотрел на дверь, потом на Анну. Она вытерла слёзы рукавом и пошла открывать.
На пороге стояла Нина Павловна. В старой дублёнке, с сумкой в руках, с красными от холода щеками. И с таким выражением лица, будто она уже всё знает.
— Что за крики на весь подъезд? — спросила она, переступая порог, даже не поздоровавшись. — Соседи звонят, говорят, у Сережи с Аней война. Я и приехала.
— Мама, ты чего? — Сергей вышел в прихожую. — Всё нормально.
— Нормально? — Нина Павловна скинула дублёнку, повесила на крючок и прошла на кухню, будто к себе домой. — Я тебя знаю, Сережа. Когда ты молчишь, значит, что-то случилось. А когда кричите — тем более. Рассказывайте.
— Нечего рассказывать, — буркнул Сергей.
— Аня, — Нина Павловна повернулась к невестке. — Ты скажи. Что он опять натворил?
Анна посмотрела на свекровь. Та стояла, поджав губы, и ждала. И вдруг Анна поняла, что Нина Павловна не на её стороне и не на стороне сына. Она на своей стороне. Своей, отдельной.
— Он квартиру вашу отдаёт какой-то Тамаре, — выпалила Анна. — Дочь друга, которую вы не знаете. А мне не говорил, потому что не доверяет.
Нина Павловна медленно повернулась к сыну.
— Что? — спросила она тихо. — Что ты сказал?
— Мама, — Сергей шагнул к ней. — Это папина воля. Он просил.
— Воля? — голос Нины Павловны дрогнул, но тут же стал твёрдым, как лёд. — Какая воля? Я его жена! Я сорок лет с ним прожила! И теперь какая-то девка получит нашу квартиру? Ты с ума сошёл?
— Мама, это не девка, это дочь человека, который папу спас. Если бы не её отец, ты бы вдовой ещё в девяностые стала.
— Мне плевать! — Нина Павловна топнула ногой. — Я не отдам квартиру чужой! Ты что, уже оформил?
— Оформил, — тихо сказал Сергей. — На днях подписали.
Нина Павловна побелела. Схватилась за сердце.
— Ты... ты... — она задохнулась. — Ты без меня? Ты даже не спросил? Сын родной!
— Мама, это была папина просьба. Я не мог отказать. Он на смертном одре просил.
— На смертном одре! — передразнила Нина Павловна. — А я? Я для тебя кто? Ты меня похоронил уже? Думаешь, я вечная? Я тоже скоро лягу, и тогда всё тебе достанется! Но пока я жива, я не позволю!
— Мама, успокойся, — Сергей попытался обнять её, но она оттолкнула его руку.
— Не трогай! Предатель! И ты, — она повернулась к Анне. — Молчала? Знала и молчала? Вы сговорились?
— Я только сегодня узнала, — тихо сказала Анна. — И то случайно.
— Случайно? — Нина Павловна прищурилась. — А чего тогда кричали? Если случайно?
— Потому что он врал, — Анна посмотрела на мужа. — Врал мне. Не доверял.
— А ты заслужила доверие? — Нина Павловна усмехнулась. — Ты мне, между прочим, тоже невестка чужая. Двадцать лет, а чужая. И Сережа мой, и квартира моя. А вы... вы все чужие.
Она развернулась и пошла в прихожую. Надела дублёнку, дрожащими руками застегнула пуговицы.
— Я заявление напишу, — сказала она, не оборачиваясь. — В суд. Я Иванову волю оспорю. Не бывать этому!
Дверь хлопнула так, что задрожали стёкла.
На кухне повисла мёртвая тишина. Сергей стоял, глядя в пол. Анна смотрела на него и видела, как у него дрожат руки.
— Ну вот, — сказал он тихо. — Добились. Довольна?
— Я? — Анна не поверила ушам. — Это я виновата?
— А кто? — он поднял на неё глаза, в них была такая боль, что Анна отшатнулась. — Ты начала следить. Ты устроила скандал. Ты мать вызвала своими криками. Ты всё разрушила.
— Я? — повторила она. — Ты сам всё разрушил, когда перестал мне доверять. Когда решил, что я враг. Я тебе жена, Серёжа. А ты со мной как с чужой.
— А ты как с чужим, — он покачал головой. — Следила, подслушивала, ездила за мной. Ты мне не верила ни дня.
— А ты давал повод верить? — она шагнула к нему. — Ты посмотри на себя! Ты стал чужим! Я не знала, что думать! Я боялась!
— Боялась? Чего?
— Что у тебя другая. Что ты меня разлюбил. Что наша семья рушится, а я ничего не могу сделать.
Сергей молчал. Долго, очень долго. Потом подошёл к окну, упёрся руками в подоконник.
— Нет у меня другой, — сказал он в стекло. — Никогда не было. И не надо мне никого, кроме тебя. Только ты... ты сама оттолкнула. Своими подозрениями. Своими вечными претензиями.
— Я не отталкивала, — прошептала Анна. — Я просто хотела, чтобы ты был рядом. По-настоящему.
— А я и был, — он обернулся. — Я всё время был. А ты не видела.
Они смотрели друг на друга через всю кухню. Между ними лежали двадцать лет, сын, общие праздники, болезни, радости. И недоверие, которое всё это перечеркнуло.
— И что теперь? — спросила Анна.
Сергей покачал головой.
— Не знаю. Мать в суд пойдёт. Тамару втянет. Тебя втянет. Меня. Квартиру эту... Хотя квартира уже не наша. Папа её Тамаре отписал. А мать не успокоится, пока не отсудит.
— А ты? — Анна подошла ближе. — Ты что будешь делать?
— А что я могу? — он горько усмехнулся. — Папину волю нарушить не могу. Мать успокоить не могу. Тебе доказать, что я не верблюд, тоже не могу. Сижу между двух огней.
— Я не огонь, — тихо сказала Анна. — Я жена.
— Была, — он посмотрел ей в глаза. — Была ли?
Анна замерла. Это слово, это «была», прозвучало как приговор.
— Ты это серьёзно? — спросила она шёпотом.
— Не знаю, Аня. Не знаю я ничего. Устал.
Он повернулся и пошёл в спальню. Через минуту хлопнула дверь. Анна осталась одна на кухне. На столе остывал нетронутый ужин. За окном светили фонари, падал редкий снег. Она подошла к плите, открыла духовку. Там, в контейнере, лежал обед, который она собрала ему на завтра. Котлеты с пюре, как он любит. Она достала контейнер, поставила на стол и долго смотрела на него.
Потом села и заплакала. Тихо, без звука, только слёзы текли по щекам и капали на крышку контейнера.
Ночь после скандала Анна провела на раскладушке в комнате сына. Она не спала, просто лежала, глядя в потолок, и слушала, как за стеной ворочается Сергей. Он тоже не спал. Несколько раз вставал, ходил на кухню, курил в форточку, хотя бросил лет пять назад. Слышно было, как щёлкает зажигалка и как он кашляет, тихо, сдавленно.
Под утро Анна задремала, но ненадолго. Проснулась от того, что за окном загрохотал мусоровоз, а в квартире было подозрительно тихо. Она встала, прошла на кухню. Сергея не было. На столе лежала записка, придавленная солонкой: «Уехал к матери. Разбираться. Сережа».
Анна скомкала записку и выбросила в ведро. Налила себе кофе, села у окна. За ночь выпал снег, первый в этом году, и город за окном стал белым, чистым, будто ничего и не случилось. А в её жизни всё перемешалось в кучу: ложь, правда, долг, предательство, и своё собственное, и чужое.
Она вспомнила лицо Сергея, когда он сказал «была ли». Это слово застряло в груди осколком и ныло при каждом вздохе. Двадцать лет. Полжизни. И всё рухнуло за одну неделю. Из-за диктофона. Из-за её страха. Из-за его молчания.
Она допила кофе и пошла в комнату сына. Телефон с записями лежал на столе. Она взяла его, покрутила в руках, потом открыла приложение и стёрла все файлы. Один за другим. Семь штук. Пусто. Диктофон под сиденьем ещё работал, писал пустоту, но слушать это она больше не могла. Хватит.
Часов в десять позвонила Нина Павловна. Анна посмотрела на экран, подумала сбросить, но ответила.
— Аня, — голос свекрови звучал не обычно, не требовательно, а как-то растерянно. — Ты дома?
— Дома.
— Сережа у тебя?
— Нет. Он к вам поехал, сказал.
— Ко мне? — Нина Павловна помолчала. — А ко мне он не приезжал. Я с ночи дома сижу, жду. Думала, может, у вас остался.
Анна похолодела.
— Он уехал рано утром. Сказал, к вам разбираться.
— Не было его, — голос Нины Павловны дрогнул. — Ты звони ему.
Анна набрала Сергея. Телефон был выключен. Она набрала ещё раз, ещё. То же самое.
— Не берёт, — сказала она в трубку. — Выключен.
— Ой, чует моё сердце, что-то случилось, — запричитала свекровь. — А вдруг он сгоряча чего сделал? Вдруг авария?
— Не каркайте, — резко оборвала Анна. — Я поеду искать.
Она оделась, схватила ключи от «Лады» и выбежала на улицу. Куда ехать — она не знала. Сначала к дому Тамары, на Октябрьскую. Машины Сергея у подъезда не было. Она обошла двор, заглянула во все углы — пусто. Тогда она поехала к его работе, на окраину, в промышленную зону. Там тоже не было. Объездила все места, где он мог быть: магазин запчастей, где он иногда покупал масло для машины, кафешка у дороги, где они раньше обедали, даже кладбище, где похоронен Иван Петрович. Нигде.
К обеду она вернулась домой, разбитая и злая. В голове крутились самые страшные мысли. Она снова набрала его, снова выключено. Позвонила Нине Павловне.
— Нет его нигде, — сказала Анна. — Объездила всё.
— А у той, у Тамары этой, была? — спросила свекровь с вызовом.
— Была. Машины нет.
— Значит, у неё, — отрезала Нина Павловна. — Он с ней. А ты ищи ветра в поле.
— Не говорите ерунды, — устало ответила Анна. — Если объявится, позвоните.
Она положила трубку и села на диван. Силы кончились. И тут в дверь позвонили. Она вскочила, побежала открывать. На пороге стояла незнакомая женщина. Невысокая, в длинном чёрном пальто, с тёмными волосами, собранными в пучок. Та самая, из подъезда.
— Здравствуйте, — сказала женщина тихо. — Вы Анна? Я Тамара. Можно войти?
Анна отступила на шаг, впуская. Тамара вошла, оглядела прихожую, сняла пальто, повесила на крючок. Движения у неё были спокойные, уверенные. Анна рассматривала её: лицо простое, без косметики, глаза серые, усталые, но добрые. Не красавица, но что-то в ней было такое, от чего не хотелось отворачиваться.
— Проходите на кухню, — сказала Анна.
Они прошли на кухню. Тамара села на тот самый стул, где вчера сидела Нина Павловна, и посмотрела на Анну.
— Я знаю, вы меня не ждали, — начала Тамара. — И, наверное, не хотите видеть. Но я должна была прийти. Сказать правду.
— Я уже знаю правду, — перебила Анна. — Сергей рассказал. Вы дочь человека, который спас его отца.
— Не только, — Тамара вздохнула. — Я дочь его друга, да. Но ещё я та, из-за которой вы чуть не потеряли семью.
Анна молчала. Тамара продолжила:
— Я не знала, что Серёжа ничего вам не говорит. Он сказал, что вы в курсе, что вы согласны. Я бы никогда... Я не хотела разрушать.
— А что вы хотели?
Тамара полезла в сумку, достала старую фотографию, пожелтевшую, потрескавшуюся на сгибах. Протянула Анне. На фото двое молодых парней в военной форме, обнявшись, стояли у бронетранспортёра. Один смутно похож на Ивана Петровича, только молодой, с густой шевелюрой. Второй, чуть ниже ростом, улыбался во весь рот.
— Это мой отец, — Тамара показала на того, что ниже. — Павел. И ваш свёкор, Иван. Они вместе служили, вместе в Чечне были. А в том бою, когда их часть попала в засаду, мой отец тащил вашего свёкра на себе полкилометра под пулями. Сам получил три ранения. И после госпиталя его комиссовали. А Иван остался служить, потом демобилизовался, женился, родил Серёжу. А мой отец... Он так и не оправился до конца. Ранения дали о себе знать. Он умер, когда мне было пять лет.
Анна смотрела на фотографию, и внутри что-то переворачивалось.
— Ваш свёкор всю жизнь искал нас, — продолжала Тамара. — Писал в архивы, в военкоматы. Но тогда, в девяностые, всё развалилось, людей теряли. Нашёл он нас только в прошлом году, перед самой смертью. Приехал ко мне, привёз эту фотографию, рассказал. И сказал, что хочет отблагодарить. Что квартира, которая у него есть, по справедливости должна быть моя. Я отказывалась, честно. Но он так просил... Говорил, что не может спокойно умереть, пока долг не отдаст.
— А Сергей? — спросила Анна тихо.
— Серёжа позвонил мне через неделю после похорон. Сказал, что отец просил передать. Мы встретились. Он был такой потерянный, такой... — Тамара запнулась. — Он очень отца любил. И очень переживал, что мать не поймёт. Просил меня никому не говорить, пока всё не оформим. Я согласилась. Думала, так будет лучше.
— Лучше? — горько усмехнулась Анна. — Вы видели, как стало лучше?
— Вижу, — Тамара опустила глаза. — Поэтому я пришла. Я отказываюсь от квартиры. Я напишу отказ, заверю у нотариуса. Пусть всё остаётся вашей семье.
Анна посмотрела на неё долгим взглядом.
— Вы это серьёзно?
— Вполне. Мне не нужна квартира. У меня своя есть, небольшая, от матери осталась. Я не за этим сюда приехала. Я приехала, потому что мой отец учил меня быть честной. А то, что мы сделали с Серёжей, — это нечестно. По отношению к вам. Вы имели право знать.
Анна молчала. В голове крутились мысли, одна другой горше. Эта женщина, которую она считала любовницей, оказалась честнее, чем она сама. Честнее, чем все они вместе взятые.
— Где Сергей? — спросила Анна.
— Не знаю, — Тамара покачала головой. — Он утром звонил мне, сказал, что у вас был скандал, что мать в суд собирается. Голос был уставший. Я предложила встретиться, поговорить. Он сказал, что приедет. Но не приехал.
— У него телефон выключен.
— Я знаю. Я тоже звонила.
Они сидели и молчали. За окном падал снег, крупными хлопьями, красиво, как на открытке. А в душе у Анны была метель.
В прихожей снова зазвонил звонок. Анна пошла открывать. На пороге стояла Нина Павловна. Увидев на вешалке чужое пальто, она сразу напряглась.
— Кто там? — спросила она, входя без приглашения.
— Тамара, — тихо сказала Анна.
Нина Павловна замерла на пороге кухни, впилась глазами в женщину, сидящую за столом.
— Это ты, — сказала она не то вопросительно, не то утвердительно. — Та самая, из-за которой весь сыр-бор.
— Здравствуйте, Нина Павловна, — Тамара встала. — Я понимаю, вы на меня злы. Но я пришла отказаться от квартиры.
— Что? — Нина Павловна опешила.
— Отказываюсь. Не нужна мне ваша квартира. Я хочу, чтобы в семье был мир.
Нина Павловна села на стул, будто ноги подкосились. Посмотрела на Тамару, потом на Анну, потом снова на Тамару.
— Ты серьёзно?
— Вполне. Завтра же оформлю.
Нина Павловна молчала долго, очень долго. А потом вдруг заплакала. Не громко, а как-то по-стариковски, скупо, вытирая слёзы ладонью.
— Иван, — прошептала она. — Иван, прости меня, дуру старую.
Все смотрели на неё, не зная, что сказать. Нина Павловна вытерла слёзы, достала платок, высморкалась.
— Я ведь ревновала его всю жизнь, — заговорила она тихо. — К друзьям его, к прошлому, ко всему. Он всегда помнил того Павла, каждый год 9 мая пил за него, молча, не рассказывая. А я злилась. Думала, что он меня меньше любит, чем память. А он, оказывается, должником себя чувствовал. Всю жизнь должником.
— Он не был должником, — тихо сказала Тамара. — Он был благодарным человеком. Мой отец всегда говорил, что Иван — настоящий друг. Что если бы не он, они бы и не выжили.
Нина Павловна посмотрела на неё.
— Ты на него похожа, — вдруг сказала она. — На Павла. У тебя глаза такие же, добрые. Я на фотографии видела, Иван показывал.
Тамара улыбнулась грустно.
— Мне мама говорила.
В этот момент в замке заскрежетал ключ. Все обернулись. Дверь открылась, и вошёл Сергей. Запорошённый снегом, с красными от холода щеками, с пустыми, усталыми глазами. Увидел на кухне трёх женщин, замер на пороге.
— А вы чего все здесь? — спросил он хрипло.
— Ты где был? — Анна вскочила. — Мы обыскались!
— На кладбище, — он разделся, прошёл на кухню, сел. — К отцу ездил. Поговорить.
Наступила тишина. Сергей обвёл всех глазами, остановился на Тамаре.
— Том, ты чего здесь?
— Я пришла отказаться от квартиры, — сказала Тамара. — Не надо мне ничего.
Сергей помолчал, потом покачал головой.
— Не надо отказываться. Папа бы не одобрил.
— Папа твой, — вмешалась Нина Павловна, — дурак был. Прости меня, Господи, за покойника так говорить. Но дурак. Надо было сразу всё сказать, по-человечески. А он молчал, как партизан. И ты туда же.
— Мама, — устало сказал Сергей. — Я обещал.
— Мало ли что ты обещал! — Нина Павловна встала. — Ты жене обещал? Двадцать лет назад обещал в любви и верности? А сам от неё тайны прятал? Это по-твоему верность?
Сергей опустил голову.
— Я не хотел, чтобы она думала плохо.
— А она и подумала, — Нина Павловна кивнула на Анну. — И правильно подумала. Потому что когда муж от жены тайны прячет, значит, есть что прятать. И не важно, любовница там или долг. Важно, что не доверяешь.
Анна смотрела на свекровь и впервые в жизни чувствовала к ней что-то тёплое. Нина Павловна, оказывается, умела говорить правильные вещи.
— А ты, — свекровь повернулась к Анне. — Тоже хороша. Следить за мужем, диктофоны ставить — это тоже не дело. Надо было в глаза спросить, прямо. Чего боялась?
— Правды боялась, — тихо сказала Анна. — Что она окажется хуже, чем ложь.
— А она оказалась? — спросила Нина Павловна.
Анна посмотрела на Сергея, на Тамару, на свекровь.
— Не знаю, — сказала она честно. — Я запуталась.
Тамара поднялась.
— Мне, наверное, пойти. Я не должна здесь быть. Вы семья, вам разбираться.
— Погоди, — остановил её Сергей. — Ты ни при чём. Это я всё натворил. Я должен был сразу всё рассказать. И тебе, — он посмотрел на Анну. — И маме. Тогда бы ничего этого не было.
— Было бы, — вдруг сказала Анна. — Ты не виноват. Вернее, виноваты все. Я — что не спросила, а сразу плохое подумала. Ты — что не рассказал. Мама — что в суд собралась. Мы все хороши.
Нина Павловна хмыкнула.
— Ладно, — сказала она. — Хватит себя казнить. Дело сделано. Квартиру ты, — она кивнула Тамаре, — получай. Раз Иван так хотел. А я... я переживу. Не в квартире счастье.
— Я не возьму, — твёрдо сказала Тамара.
— Возьмёшь, — Нина Павловна посмотрела на неё. — Это не тебе, это памяти отца твоего. Он жизнь за моего мужа отдал, считай. Такое деньгами не меряют. Квартира — ерунда по сравнению с жизнью. Так что бери и не спорь.
Тамара растерянно посмотрела на Сергея, на Анну.
— А вы?
— А мы, — Анна подошла к Сергею и взяла его за руку, — мы как-нибудь разберёмся. Двадцать лет не зря прожили. Авось и ещё столько же протянем.
Сергей поднял на неё глаза. В них было столько боли и надежды одновременно, что у Анны сердце сжалось.
— Прости меня, — сказал он тихо. — За всё. За молчание, за ложь, за то, что не доверял.
— И ты прости, — ответила Анна. — За слежку, за подозрения, за то, что не верила.
Нина Павловна крякнула, поднялась.
— Ладно, голубки, миритесь. А я пойду. Устала я сегодня. И ты, Тамара, пойдём, я тебя провожу. Поговорим по дороге.
Тамара кивнула, оделась. В дверях обернулась, посмотрела на Анну.
— Вы не думайте, я больше не появлюсь. Всё, что нужно, оформим через нотариуса. Не буду я вам мешать.
— Вы не мешаете, — ответила Анна. — Вы напоминание. О том, что в жизни важнее всего.
Женщины ушли. В квартире стало тихо. Сергей и Анна остались одни. За окном всё падал снег, крупный, пушистый, укрывая город белым одеялом.
— Есть хочешь? — спросила Анна.
— Хочу, — сказал он.
Она подошла к холодильнику, достала контейнер с котлетами и пюре. Поставила на стол, открыла крышку. Еда остыла, конечно, но это было не важно.
— Сейчас разогрею, — сказала она.
— Не надо, — он остановил её руку. — Я и так съем. Холодное.
Он взял вилку, отломил кусочек котлеты, положил в рот. Жевал медленно, глядя на неё.
— Вкусно, — сказал он. — Как всегда.
Анна села напротив. Смотрела, как он ест, и думала о том, что контейнер этот она перестала собирать ровно две недели назад. В тот самый день, когда поставила диктофон. А сегодня собрала снова. Не потому что забыла, а потому что по-другому теперь.
— Я диктофон выкину, — вдруг сказала она. — Он там, в машине, под сиденьем. Я сейчас спущусь и выкину.
Сергей перестал жевать. Посмотрел на неё долго, внимательно.
— Знаю, — сказал он тихо. — Я его вчера нашёл. Случайно. Когда искал зарядку под сиденьем.
Анна замерла.
— И ты молчал?
— А что говорить? — он пожал плечами. — Ты хотела знать правду. Ты её узнала. Не самым лучшим способом, но узнала. Мне скрывать нечего. Я тебе сразу сказал, нет у меня никого. И не было.
— Прости, — прошептала Анна.
— Всё уже, — он накрыл её руку своей. — Хватит.
Они сидели на кухне, залитой светом, за окном падал снег, и на столе стоял остывший ужин. Тот самый, который она перестала собирать две недели назад, а сегодня собрала снова. И в этом контейнере было всё: и боль, и прощение, и надежда, что утро будет другим.
Сергей доел, отодвинул тарелку.
— Спасибо, — сказал он.
— На здоровье, — ответила Анна.
Она убрала контейнер в раковину, налить воды, чтобы отмок. И подумала: завтра утром она снова соберёт ему обед. Как раньше. Но теперь уже по-новому. Потому что теперь она знает: иногда правда страшнее лжи, но жить с правдой можно. А со ложью — нельзя.
Погасили свет и легли. В одной постели, как двадцать лет подряд. Сергей обнял её, притянул к себе.
— Спи, — сказал он в макушку.
— А ты?
— А я буду рядом.
Анна закрыла глаза. За стеной тикали часы. Где-то далеко лаяла собака. В холодильнике гудел мотор. Обычная жизнь, обычная ночь. И только контейнер в раковине напоминал о том, что эта ночь могла не наступить. Но наступила. И значит, всё будет хорошо.
Хотя бы попытка.