Глухи карельские озёра. И стары.
Раскинулись они среди гранитных скал и сосновых боров, храня в своих тёмных водах память о временах, когда ещё не ступала нога человеческая по этим диким берегам. Старики говорят, что у каждого озера есть хранитель. Не человек — нечто другое. Что оно и судит, и милует, и помнит всё.
Но кто сейчас в это верит?
Игорь Семёнович Ковалёв не верил ни во что, кроме цифр в банковских отчётах.
Сидел он в своём кабинете, смотрел на макет будущей турбазы и морщился. Проект буксовал третий месяц. Местные жители написали коллективное письмо в администрацию, эколог нашёл каких-то редких моллюсков, прокуратура придиралась к документам.
— Игорь Семёнович, там опять тот дедушка пришёл, — секретарша заглянула в кабинет. — Говорит, что без него не уходите.
Ковалёв вздохнул. Этот старик — Тимофей Егорович Рощин, потомственный рыбак — уже третий раз приходил. Говорил странные вещи про озеро, про то, что нельзя там строить, что место намоленное, что беда будет.
— Пусть заходит, — Игорь Семёнович устало потёр переносицу.
Вошёл Рощин — сухонький, жилистый, с выцветшими глазами. Сел на краешек стула, шапку в руках мял.
— Игорь Семёнович, я ж вам по-хорошему говорю, — начал старик тихо. — Не надо вам там ничего строить. Озеро Ламбушка — оно особенное. Мой дед рассказывал, его дед... Там люди пропадали. Те, что с жадностью приходили.
— Тимофей Егорович, — Ковалёв говорил мягко, почти ласково. Он научился этому тону — когда надо убедить, а не приказать. — Я понимаю, вы переживаете за родные места. Но посмотрите: мы создадим рабочие места, молодёжь в деревню вернётся. Ваши внуки смогут здесь жить, а не в город уезжать. Мы же не завод строим — турбазу. Экологичную. Солнечные батареи, очистные сооружения, всё по высшему разряду.
Старик качал головой:
— Не в том дело... Озеро — оно живое. Оно чувствует. Мой дед говорил: кто берёт, не спросясь, того озеро забирает. Навсегда.
— Тимофей Егорович, — Ковалёв встал, давая понять, что разговор окончен. — Я уважаю ваши убеждения. Но у меня семья, обязательства, кредиты. Я не могу отказаться от проекта из-за... ну, из-за легенд. Вы же сами понимаете.
Старик поднялся, посмотрел на него долго и печально:
— Понимаю. Только вот озеро — оно не понимает. Оно просто помнит.
Ушёл, оставив в кабинете запах табака и какой-то тревоги.
Ковалёв вернулся к макету. Совесть кольнула — старик-то искренне переживал. Но что делать? Он уже вложил в проект собственные деньги, взял кредит под залог квартиры. Если сейчас откажется — разорится. Дочь в университете, мать после операции в санатории...
«Я не злодей, — думал Игорь Семёнович. — Я просто пытаюсь выжить. Как все».
Он открыл ящик стола, достал фотографию. Дочка Алиса, тринадцать лет, смеётся, обнимает его. Это было пять лет назад, до развода, до болезни матери, до всех этих проблем.
«Ради неё, — сказал он себе. — Всё ради неё».
И подписал договор с подрядчиками.
---
Через неделю позвонил участковый:
— Игорь Семёнович, тут дело неприятное. Тимофей Егорович Рощин умер. Инфаркт. Родственники говорят, что он после встречи с вами сильно переживал...
Ковалёв похолодел:
— Я... я же ничего такого не сказал. Мы просто поговорили.
— Да я не обвиняю, — участковый вздохнул. — Старый был, больное сердце. Просто... похороны послезавтра. Может, придёте? Уважение покажете. Люди увидят, что вы не бездушный, а?
Игорь Семёнович пришёл на похороны. Стоял в стороне, положил цветы. Внучка покойного — молодая женщина лет тридцати, в чёрном платке — посмотрела на него с такой ненавистью, что он невольно отступил.
— Убили вы его, — сказала она тихо, но отчётливо. — Может, не руками, но убили. Он верил, что вас убедит. А вы...
— Мне очень жаль, — Ковалёв говорил искренне. Ему действительно было жаль. — Я не хотел...
— Не хотели, — женщина усмехнулась горько. — Но сделали. Озеро помнит, Игорь Семёнович. Помнит всё.
Она развернулась и ушла.
Ковалёв уехал с кладбища с тяжёлым чувством. Всю дорогу думал о старике, о его словах. Может, правда не стоило? Может, найти другое место?
Но вечером позвонил банк — надо было срочно внести очередной платёж по кредиту. Позвонила мама — нужны деньги на лекарства. Позвонила дочь — папа, ты обещал приехать на каникулы, ты приедешь?
И Ковалёв снова сказал себе: «Нет выбора. Надо идти до конца».
---
Решил он съездить на озеро — посмотреть на участок перед началом строительства, прикинуть детали. Взял удочки — давно не рыбачил, соскучился. Может, хоть на природе душа отдохнёт.
Приехал ранним утром. Озеро встретило его тишиной — плотной, осязаемой, как вата. Туман полз по воде, цеплялся за вёсла холодными пальцами. Ковалёв поёжился, хотя было не холодно.
«Красиво, — подумал он. — Туристам понравится».
Арендовал лодку у местного егеря, поехал подальше от берега. Клевало неплохо — несколько окуней, небольшая щучка. Ковалёв расслабился, впервые за месяцы почувствовал что-то похожее на покой.
И тут поплавок дёрнулся так резко, что удочка чуть не выскочила из рук.
Подсекает — тяжесть невероятная. Леска натянулась струной, лодку развернуло. Ковалёв вцепился в удилище, сердце колотилось — такую рыбу он ещё не ловил!
Борьба длилась минут двадцать. Руки горели, спина ныла. Наконец он подтащил добычу к борту и ахнул.
Щука. Огромная, не меньше пятнадцати килограммов. Чешуя отливала бронзой, глаза — жёлтые, немигающие — смотрели прямо на него. На боку, под плавником, белело пятно — идеальный круг, как метка.
«Трофей», — восторженно подумал Ковалёв. Представил, как повесит её чучело в офисе.
Он уже занёс багор, чтобы подцепить щуку, когда вспомнил слова егеря: «Если поймаешь рыбу с белым кругом — отпусти. Это хозяйка озера. Её нельзя».
Ковалёв замер. Рука с багром зависла в воздухе.
Щука смотрела на него. В этом взгляде было что-то... человеческое. Понимающее.
«Суеверия», — сказал себе Игорь Семёнович. Но рука дрожала.
Он вспомнил старика Рощина. Его внучку. Слова: «Озеро помнит».
«Чушь какая. Это просто рыба».
Но он вспомнил и дочку. Как она смотрела на него, когда он обещал приехать и не приехал.
Ковалёв опустил багор.
— Плыви, — сказал он хрипло. — Плыви, хозяйка.
Перерезал леску. Щука метнулась вглубь, полыхнув бронзовым боком, и исчезла.
Игорь Семёнович сидел в лодке, тяжело дыша. Руки тряслись. Он не понимал, почему сделал это. Просто... не смог.
Достал телефон — хотел позвонить Алисе, услышать её голос. Но телефон выскользнул из мокрых рук, упал на дно лодки, отскочил и — шлёп — в воду.
— Чёрт! — Ковалёв бросился к борту, но телефон уже утонул, экран мигнул в последний раз и погас.
Он выругался, но не сильно расстроился. Главное — симка, вернется в город и восстановит всё.
Решил возвращаться. Дёрнул стартер мотора — тот чихнул и заглох. Ещё раз. Ещё. Молчит.
— Ну не сейчас же! — Ковалёв открыл крышку, посмотрел — вроде всё в порядке. Но мотор не заводился.
Пришлось грести. Устал быстро — давно не занимался спортом, одышка, лишний вес. Греб медленно, останавливаясь передохнуть.
И не заметил, как небо потемнело.
Ветер налетел внезапно — холодный, злой. Волны пошли резкие, с белыми гребнями. Лодку начало швырять. Ковалёв вцепился в вёсла, пытаясь держать курс, но где берег — непонятно. Дождь хлынул как из ведра, видимость упала до нуля.
Греб наугад, надеясь на удачу. Сколько прошло времени — полчаса, час? — не понять. Руки отваливались, одежда насквозь промокла, зуб на зуб не попадал.
И вдруг — удар. Лодка ткнулась в что-то твёрдое. Берег.
Ковалёв вывалился на песок, лежал, хватая ртом воздух. Потом поднялся, огляделся.
Берег незнакомый. Лес плотной стеной — ели, сосны, между ними темень непроглядная. И тишина. Даже дождь будто стих.
Надо найти укрытие, обсохнуть. Ковалёв пошёл вдоль берега, вглядываясь в темноту.
И увидел огонёк.
Слабый, мерцающий, но явный. Между деревьями.
«Люди!» — обрадовался Игорь Семёнович и пошёл на свет.
Чем ближе подходил, тем сильнее нарастало странное чувство. Будто кто-то идёт следом. Оглянулся несколько раз — никого. Только ветер шевелит ветви, да капли падают с листьев.
Вышел на поляну.
Дом стоял — не избушка, а добротный сруб, но старый. Брёвна почернели от времени, мох пророс между ними. Окна светились тёплым жёлтым светом. Вокруг дома — забор из коряг, а на столбах — камни. Круглые, гладкие, размером с человеческую голову. Штук двадцать, не меньше.
При вспышке молнии Ковалёв разглядел их лучше — и поёжился. Камни были не просто гладкие. На них проступали... черты. Смутные, размытые, но узнаваемые. Глазницы, рты, носы.
«Игра света», — сказал себе Игорь Семёнович. Но подходить к забору расхотелось.
Постучал в дверь.
Открыла женщина. Молодая — лет тридцати пяти, не больше. Высокая, стройная, волосы тёмные заплетены в косу. Лицо строгое, но красивое. Глаза серые, внимательные. Одета просто — льняная рубаха, длинная юбка.
— Добрый вечер, — Ковалёв улыбнулся виноватой улыбкой. — Извините, что беспокою. Лодку прибило к берегу, телефон утопил. Можно у вас обсохнуть, переждать?
Женщина смотрела молча. Долго. Так долго, что Игорь Семёнович начал нервничать.
— Заходите, — сказала она наконец. — Раз уж озеро вас ко мне привело.
Голос странный — низкий, с хрипотцой. Но не неприятный.
Внутри было тепло и чисто. Печь топилась, на столе — самовар, чашки, мёд в глиняном горшке. Пахло травами и дымом. На стенах — иконы старые, потемневшие. В углу — прялка, моток шерсти.
— Раздевайтесь, — женщина кивнула на лавку. — Я дам сухое.
Принесла рубаху и штаны — домотканые, грубые, но чистые. Ковалёв переоделся за печкой, вышел.
Женщина сидела за столом, наливала чай.
— Садитесь. Пейте. С дороги.
Игорь Семёнович сел, взял чашку. Чай горячий, крепкий, с каким-то травяным привкусом. Выпил залпом — полегчало сразу.
— Спасибо большое, — он улыбнулся. — Вы меня спасли. Я уж думал, замёрзну там.
— Не я спасла, — женщина смотрела на него спокойно. — Озеро. Оно решило дать вам шанс.
Ковалёв нахмурился:
— Простите, не понял...
— Поймёте, — она налила ещё чаю. — Скажите, Игорь Семёнович, вы щуку отпустили. Почему?
Он вздрогнул:
— Откуда вы... откуда знаете моё имя?
— Озеро сказало, — женщина говорила так просто, будто речь о погоде. — Оно всё видит. Всё помнит. Так почему отпустили?
Ковалёв молчал. Потом сказал честно:
— Не знаю. Просто... не смог. Егерь говорил, что её нельзя трогать. И потом... она так смотрела. Как будто понимала.
— Понимала, — женщина кивнула. — Это я и была.
Тишина. Ковалёв смотрел на неё, пытаясь понять — шутка это или...
— Вы... что?
— Я — хранительница озера, — женщина встала, подошла к окну. — Моё имя — Дарья. Я живу здесь триста лет. Может, больше. Я уже не помню. Моя задача — беречь озеро. И судить тех, кто приходит с жадностью.
Ковалёв засмеялся — нервно, неестественно:
— Это какой-то розыгрыш, да? Телешоу? Камеры где-то спрятаны?
Дарья повернулась к нему. И глаза её вспыхнули — зелёным, холодным светом.
— Нет камер, Игорь Семёнович. Есть только вы, я и озеро. И сейчас решается ваша судьба.
Ковалёв вскочил, попятился к двери:
— Я... я пойду. Спасибо за чай, но мне пора...
— Поздно, — Дарья шагнула к нему. — Вы уже здесь. На той стороне. Видели камни у забора?
Он кивнул, не в силах говорить.
— Это люди. Те, кто пришёл к озеру с алчностью. Кто хотел взять, не отдавая. Кто губил, не думая о последствиях. Озеро забрало их. Превратило в камни. Они стоят там веками, помня свою жадность. Чувствуя, но не двигаясь. Не умирая, но и не живя.
— Я... я не такой! — Ковалёв закричал. — Я не хотел никого губить! Мне нужны деньги для семьи, для дочери!
— Знаю, — Дарья говорила мягче. — Я всё знаю про вас, Игорь Семёнович. Знаю про Алису, про вашу мать. Знаю, что вы не злодей. Просто слабый человек, который выбрал лёгкий путь.
— Какой лёгкий?! — он задыхался. — Я работаю по шестнадцать часов! Я влез в долги! Я...
— Вы выбрали деньги вместо совести, — Дарья перебила. — Когда Тимофей Егорович пришёл к вам, вы могли остановиться. Найти другое место, другой проект. Но не стали. Вам было жалко вложенных денег. И старик умер от горя.
— Я не виноват в его смерти! — Ковалёв кричал, но голос дрожал. — У него сердце было больное!
— Вы разбили ему сердце, — Дарья подошла вплотную. — Он верил, что достучится до вас. Что вы человек, а не машина для зарабатывания денег. Но вы выбрали проект. И он понял, что мир изменился. Что таких, как вы, не остановить. И сердце не выдержало.
Ковалёв сполз по стене на пол. Закрыл лицо руками.
— Что вы хотите от меня? — спросил он глухо.
Дарья присела рядом:
— Я хочу, чтобы вы поняли. Озеро — живое. Лес — живой. Земля — живая. Вы не можете просто прийти и взять. Надо спросить. Надо отдать что-то взамен. Надо уважать.
— Я... я понял, — Ковалёв поднял голову. — Я откажусь от проекта. Клянусь. Только отпустите меня. Пожалуйста.
Дарья смотрела на него долго. Потом вздохнула:
— Видите ли, Игорь Семёнович, я вам верю. Сейчас вы искренни. Но что будет завтра? Когда вы вернётесь в город, когда банк потребует денег, когда дочь попросит на учебники? Вы снова найдёте оправдание. Скажете себе: «Ну, один раз можно. Ну, это же для семьи». И пойдёте по головам. Как всегда.
— Нет! — он схватил её за руку. — Я изменюсь! Даю слово!
— Слова ничего не стоят, — Дарья освободила руку. — Озеро верит только делам. Вы отпустили щуку — это хорошо. Это дало вам шанс. Но этого мало.
— Что... что мне сделать? — Ковалёв готов был на всё. — Скажите!
Дарья встала, подошла к печи. Достала из-за неё узелок — тряпичный, перевязанный верёвкой.
— Здесь документы, — сказала она. — Доказательства того, что ваш проект нарушает закон. Вы строите на землях, которые принадлежат старообрядческой общине. Документы о передаче в муниципалитет — подделка. Ваш партнёр Семёнов подкупил чиновника. Здесь всё есть — расписки, записи разговоров, копии платёжек.
Ковалёв побледнел:
— Откуда... я не знал! Семёнов сказал, что всё чисто!
— Знали, — Дарья смотрела жёстко. — Просто не хотели проверять. Удобнее было поверить. Так вот: вы возьмёте эти документы. Вернётесь в город. И сами отнесёте их в прокуратуру. Сдадите Семёнова. Признаетесь, что не проверили. Проект закроют. Вы потеряете деньги. Возможно даже получите условный срок. Но вы будете жить. И дочь будет вами гордиться. Не за деньги — за честность.
Ковалёв смотрел на узелок. Его трясло.
— Если я это сделаю... я разорюсь. Квартиру отберут. Дочь не сможет учиться. Мать не получит лечения.
— Да, — Дарья кивнула. — Будет тяжело. Но вы будете человеком. А не камнем.
— А если... если я откажусь?
Дарья молчала. Потом подошла к окну, распахнула ставни. За окном — забор. Камни. При лунном свете они казались почти живыми. Один из них — свежий, светлее других — лежал у самых ворот.
— Это Семёнов, — сказала Дарья тихо. — Он приехал сюда неделю назад. Хотел сам осмотреть участок. Озеро забрало его. Без суда, без разговоров. Потому что он был законченным подлецом. Без единого светлого пятна в душе.
Ковалёв смотрел на камень. И вдруг ему показалось, что он видит в его очертаниях лицо Семёнова — грубое, самодовольное, теперь застывшее в вечном ужасе.
— Вы же... вы не такой, — Дарья повернулась к нему. — В вас ещё есть человек. Вы отпустили щуку. Вы пришли на похороны старика, хотя могли не приходить. Вы любите дочь — по-настоящему, не на словах. Поэтому я даю вам выбор. Семёнову я не давала.
Ковалёв сидел, обхватив голову руками. Думал. Вспоминал. Алису — как она смеялась, когда он учил её кататься на велосипеде. Мать — как она гладила его по голове и говорила: «Ты у меня хороший, Игорёк. Только не забывай — деньги приходят и уходят, а душа остаётся».
Он вспомнил старика Рощина. Его выцветшие глаза, полные печали. И его внучку — её взгляд, полный ненависти и боли.
«Убили вы его. Может, не руками, но убили».
Ковалёв поднял голову. Посмотрел на Дарью.
— Дайте документы, — сказал он хрипло.
Дарья протянула узелок. Он взял, прижал к груди.
— Я... я сделаю, — он говорил, глядя в пол. — Не знаю, как дальше жить буду. Но сделаю. Потому что вы правы. Я превратился в камень давно. Ещё до озера. Просто не замечал.
Дарья подошла, положила руку ему на плечо:
— Это самое трудное, Игорь Семёнович. Признать. Но вы справитесь. Потому что теперь вы снова человек.
Она подвела его к двери, открыла. За порогом стояла лодка — та самая, его. Мотор тихо урчал.
— Плывите на огонь, — сказала Дарья. — Он выведет вас к егерскому кордону. Там люди, телефон. Всё будет хорошо.
Ковалёв вышел, обернулся:
— А вы... вы правда триста лет здесь?
Дарья улыбнулась — впервые. Улыбка была грустная, усталая.
— Правда. Это моя плата. За то, что когда-то я тоже была жадной. Хотела больше, чем мне было нужно. Озеро наказало меня — но не камнем. Оно сделало меня хранительницей. Я живу здесь, одна, и сужу других. Чтобы помнить. Чтобы не забывать, кем была.
— Это... это же страшно, — Ковалёв прошептал. — Триста лет одиночества...
— Да, — Дарья кивнула. — Но это справедливо. Я приняла. Как вы сейчас приняли свой выбор. Плывите, Игорь Семёнович. И помните: озеро всегда смотрит. Всегда помнит. Но оно может и прощать. Если видит, что человек изменился по-настоящему.
Ковалёв сел в лодку, оттолкнулся. Обернулся — дом стоял на берегу, окна светились. Дарья стояла на пороге, высокая, неподвижная. Помахала рукой.
Он поплыл на огонёк вдали. Плыл долго — минут двадцать, полчаса. Оглянулся — дома уже не было. Только тёмный берег, лес, туман. Будто и не было ничего.
«Приснилось?» — мелькнула мысль. Но узелок лежал у него на коленях. Тяжёлый, реальный.
---
Егерь встретил его удивлённо:
— Ты чего, Ковалёв? Я уж думал, утонул. Два дня прошло!
— Два дня?! — Игорь Семёнович ошарашенно посмотрел на него. — Как два дня? Я утром уехал...
— Позавчера утром, — егерь кивнул. — Сегодня вторник. Я уже в полицию собирался звонить. Где тебя носило?
Ковалёв не ответил. Попросил телефон, позвонил дочери. Услышал её голос — встревоженный, плачущий — и сам чуть не заплакал.
— Алиска, солнце, я жив. Всё хорошо. Скоро приеду. И знаешь что? Я больше не буду пропадать. Обещаю.
---
В город вернулся через день. Сразу пошёл в прокуратуру. Отдал документы. Рассказал всё — про Семёнова, про подделку, про свою халатность.
Следователь листал бумаги, хмурился:
— Вы понимаете, что сами себя подставляете? Вас могут привлечь как соучастника.
— Понимаю, — Ковалёв говорил спокойно. — Я не проверил документы. Это моя вина. Я готов отвечать.
Следователь посмотрел на него с любопытством:
— Редко встретишь человека, который сам себя сдаёт. Что случилось?
Ковалёв усмехнулся:
— Встретил одну женщину. Она помогла мне вспомнить, кто я такой.
---
Проект закрыли через месяц. Банк отобрал квартиру. Ковалёв получил условный срок — два года. Семёнова искали, но не нашли. Официально числился в розыске.
Игорь Семёнович переехал к матери — в двухкомнатную хрущёвку на окраине. Устроился работать в строительную фирму — простым прорабом. Зарплата маленькая, но хватало на жизнь.
Алиса приезжала каждые выходные. Сначала злилась:
— Папа, ну как ты мог! Мы же теперь нищие!
Но потом, когда он рассказал ей всё — про старика, про озеро, про свой выбор — она обняла его и прошептала:
— Я горжусь тобой, пап. Правда.
И это было важнее любых денег.
---
Через год Ковалёв снова поехал на озеро. Один. Взял палатку, удочки, хлеб.
Приехал к тому месту, где была лодка, где он поймал щуку. Егерь посмотрел на него странно:
— Ты чего, опять туда? После того, что случилось?
— А что случилось? — Ковалёв улыбнулся.
— Ну как же... ты два дня пропадал. Говорил, что к какому-то дому приплыл. Я потом проверял — там никаких домов нет. Только старое пепелище. Лет сто, наверное, как сгорело.
Ковалёв промолчал. Взял лодку, поплыл.
Рыбачил весь день. Клевало неплохо. К вечеру поймал щуку — небольшую, килограмма на два. Без всяких меток.
Посмотрел на неё, усмехнулся:
— Не ты, хозяйка.
Отпустил обратно.
Сидел на берегу, смотрел на воду. Озеро было спокойным, тёмным. Где-то вдали плескалась рыба. Ветер шелестел в соснах.
И вдруг он увидел её.
Дарья стояла на противоположном берегу. Высокая, в длинной юбке, коса через плечо. Смотрела на него. И улыбалась.
Ковалёв поднял руку — помахал. Она помахала в ответ.
Потом повернулась и ушла в лес. Растаяла между деревьями, как утренний туман.
---
Игорь Семёнович сидел до темноты. Думал о жизни. О том, как легко потерять себя в погоне за деньгами, успехом, признанием. Как просто превратиться в камень — холодный, бесчувственный, мёртвый внутри.
И как трудно — но возможно — снова стать человеком.
Он достал из кармана фотографию — ту самую, с Алисой. Только теперь она была новая. Сделанная на прошлых выходных. Дочка обнимает его, смеётся. И глаза у неё светятся — не просто радостью, а гордостью. За отца.
«Спасибо, хозяйка», — подумал Ковалёв.
Озеро тихо плеснуло у берега. Будто ответило.
---
Старики в деревне говорят: озеро Ламбушка — особенное. Оно помнит всё. И судит каждого, кто приходит к нему с жадностью в сердце.
Но оно же и прощает. Если видит, что человек изменился. По-настоящему.
А ещё говорят, что иногда, в туманные вечера, на дальнем берегу можно увидеть женщину. Высокую, в длинной юбке, с косой через плечо. Она стоит и смотрит на воду. Ждёт.
Кого? Никто не знает.
Может, следующего, кто заблудится. Кто придёт к озеру с тяжёлым сердцем и пустой душой.
Чтобы дать ему выбор.
Последний.
---
Ковалёв вернулся в город на следующий день. Работал, встречался с дочерью, помогал матери. Жил просто и честно.
Иногда, по ночам, ему снилось озеро. Тёмная вода, туман, лодка. И Дарья на берегу. Она смотрела на него и улыбалась. Той самой грустной, усталой улыбкой.
И он просыпался с мыслью: «Я сделал правильный выбор».
Деньги так и не появились. Квартиру не вернули. Условный срок висел над ним ещё год.
Но Алиса гордилась им. Мать гладила по голове и говорила: «Ты у меня хороший, Игорёк. Настоящий».
И для него этого было достаточно.
Потому что он снова был человеком.
А не камнем.