— Петь, ты не видел, где квитанция за свет? Я в комоде искала, там всё вверх дном!
Пётр Семёнович даже не поднял голову от телевизора.
— Не знаю. Где-то лежит.
— Где-то! — Галина хлопнула ящиком. — Мне к девяти в сберкассу, а ты «где-то»!
Она пошла на кухню, открыла один ящик, второй. Выгребла пакеты, моток верёвки, старую отвёртку. Квитанции не было.
— Пётр!
— Чего?
— Ты вообще куда бумаги кладёшь?!
— В комод.
— В комоде нет!
Он наконец встал, прошлёпал на кухню в носках. Открыл дверцу под мойкой, поковырялся там. Достал мятый конверт с квитанциями за три месяца.
— Вот.
Галина схватила конверт, уже собралась уходить — и тут взгляд зацепился. За тем самым ящиком, который Петя всегда открывал сам. Никогда не просил её туда лезть. Инструменты там, говорил. Не трогай, всё перепутаешь.
Она подождала, пока муж уйдёт обратно к телевизору. Прислушалась — футбол орёт, значит, надолго.
Открыла ящик.
Инструменты были. Старый молоток, дюбели, изолента. А под всем этим — жестяная коробка из-под чая. Та самая, с облезлой надписью «Цейлонский». Галина помнила её сто лет. Думала, там гвозди.
Она взяла коробку. Потрясла. Не звякнуло.
Открыла.
Деньги. Пачки. Аккуратно сложенные, перетянутые резинками. Сверху — доллары. Снизу, судя по толщине, рубли. Много рублей.
Галина поставила коробку на стол. Села на табуретку.
За стеной Петя что-то заорал — видно, гол пропустили. Или забили. Она не различала уже.
Руки сами пересчитали верхнюю пачку. Потом ещё одну.
Она сидела над этой коробкой минут пять. Потом встала, поставила чайник. Коробку не закрыла.
— Петь, — позвала она спокойно. — Иди сюда.
— Сейчас, перерыв.
— Иди. Сейчас.
Что-то в её голосе его остановило. Он пришёл, встал в дверях — и сразу увидел. Коробку. Открытую. И Галину, которая смотрела на него так, словно первый раз видела.
— Это что? — сказала она тихо.
Пётр Семёнович открыл рот. Закрыл.
— Галь…
— Сколько здесь?
Пауза.
— Ну… много.
— Я вижу, что много, Петя! — голос всё-таки сорвался. — Я вижу, что много! Я три года на маршрутке езжу, потому что на машину не накопим! Я сапоги который год не могу купить — те самые, за шесть тысяч, помнишь, я показывала?! А тут…
Она ткнула пальцем в коробку.
— Откуда это?!
Пётр Семёнович опустился на второй табурет. Взял коробку, как будто хотел закрыть. Галина положила руку сверху.
— Не трогай. Отвечай.
— Это я откладывал. Давно.
— Давно — это сколько?
— Лет… восемь. Может, девять.
Галина засмеялась. Не весело — так смеются, когда уже не знают, что ещё делать.
— Девять лет. Девять лет, Петя, я штопала твои носки! Я отказалась от путёвки в санаторий, потому что денег нет! Мама болела — я у Люськи занимала, ты помнишь?! А тут у тебя…
Она перевернула коробку. Пачки легли на стол.
— Считай. Вслух считай, я хочу слышать.
— Галь, подожди…
— Считай!
Он считал. Долго. Галина стояла у окна, смотрела во двор. Там какой-то мужик вёл собаку. Обычный двор, обычный вечер. А у неё внутри всё переворачивалось.
— Восемьсот сорок тысяч, — сказал Пётр наконец. — И четыре тысячи двести долларов.
Галина обернулась.
— Сколько?
— Восемьсот…
— Я слышала.
Она подошла к столу. Долго смотрела на деньги. На мужа.
— Зачем? — спросила тихо. — Зачем ты это прятал от меня?
Пётр потёр лицо ладонями.
— Я боялся.
— Чего боялся?!
— Что потратим. Что придут, попросят. Брат твой — помнишь, как он нас на ремонт раскрутил? Мы тогда полгода концы с концами еле сводили.
— Так ты решил просто не говорить мне?! Что у нас есть деньги?!
— Галь…
— Нет, ты объясни! Ты мне — жене! — не доверял восемь лет!
Чайник засвистел. Никто не встал.
— Я доверял, — сказал Пётр. — Я просто… на чёрный день откладывал.
— На чёрный день, — повторила Галина. — А когда мама в больнице лежала и нужны были деньги на анализы — это не чёрный день был?!
— Тогда хватило же…
— Хватило, потому что я у подруги заняла! Три месяца отдавала, по частям! Пётр, ты понимаешь, что я чувствую сейчас?!
Он молчал. Смотрел в стол.
— Я себя обворованной чувствую. Вот как. Обворованной. Своим мужем.
— Это наши деньги.
— Наши?! — Галина резко встала, табурет скрипнул. — Наши — это значит оба знают! Оба решают! А это твои были. Лично твои. Я для тебя кто, Петь?
— Жена.
— Жена! — она снова засмеялась тем же нехорошим смехом. — Жена, которой можно не говорить! Жена, которая в долги влезает, пока муж коробочку свою прячет!
Пётр поднял голову.
— Галь, ты не так это…
— Как — не так?! Объясни мне как! Я слушаю!
— Я хотел… — он запнулся. — Я хотел накопить на дом. Помнишь, ты говорила — хочу домик, с садом, чтобы огород. Я думал, накоплю, куплю, приведу тебя и скажу: вот, Галь, твой дом.
Тишина.
Галина смотрела на него.
— Что?
— Ну… я хотел сюрприз. Я в интернете смотрел уже. Под Егорьевском есть участки. Там и дом можно построить, и…
— Петя. — Она села. — Петя, ты серьёзно?
— Ну да.
— Ты восемь лет деньги прятал, чтобы купить мне дом?
— Ну… не только поэтому. Но и поэтому тоже.
Галина закрыла лицо руками. Долго сидела так.
— Ты дурак, — сказала она наконец, но уже по-другому.
— Наверное.
— Полный дурак, Пётр Семёнович. Законченный.
— Но ты сейчас скажешь, что я тебя недостаточно любил, — произнёс он. — Скажи. Раз уж всё равно начали.
Галина убрала руки от лица.
— Что?
— Ну. Скрывал, не доверял, прятал. Это всё ненормально, я понимаю. Говори.
— Пётр…
— Говори, Галь. Ты же думаешь об этом.
Она встала. Прошлась по кухне. Остановилась у окна.
— Я думаю о том, — сказала медленно, — что мы прожили вместе двадцать два года. И я думала, что знаю тебя. Каждую твою дурацкую привычку. Как ты чай пьёшь — три ложки сахара, хотя врач запретил. Как ты телевизор смотришь — звук на двадцать восемь, всегда ровно. Как ты в очереди злишься, но вслух никогда не скажешь. Я думала, знаю.
Она обернулась.
— А ты вот так.
— Галь…
— Дай договорить. — Она помолчала. — Я злюсь. По-настоящему злюсь. Потому что это нечестно. Потому что я тебе про всё говорила — про страхи, про деньги, про то, как устаю. А ты молчал и складывал в коробочку. И я не знаю теперь — это забота или это ты просто привык всё решать сам, а я тебе не партнёр, а…
— Партнёр, — перебил он.
— Не перебивай!
— Партнёр, — повторил тихо. — Ты мне партнёр, Галь. Только я, может, плохо умею. Ну вот так у меня устроено — сделать, а потом сказать. Не объяснять на каждом шагу, не советоваться, а сделать. Я знаю, что это неправильно. Ты сколько лет мне говоришь.
— Говорю. А ты продолжаешь.
— Продолжаю. Потому что не умею по-другому, наверное.
Галина посмотрела на коробку. На пачки, разложенные по столу.
— И сколько тебе ещё надо было накопить?
— Ну… ещё тысяч двести — триста. Участок стоит около миллиона двухсот. Я прикидывал.
— Ты прикидывал, — повторила она. — Тихо, один, на кухне, наверное, когда я уже спала.
— Бывало, да.
— Господи, Петя.
Она снова засмеялась. Теперь уже иначе — не зло, не горько, а как-то устало и почти нежно.
— Ты же понимаешь, что я до сих пор злюсь?
— Понимаю.
— И что так нельзя?
— Понимаю.
— И что я имею право знать, что у нас в доме происходит?
— Имеешь.
Она подошла к столу. Взяла одну пачку, покрутила в руках.
— Под Егорьевском, говоришь.
— Ну там красиво. Лес рядом. Я фотографии смотрел.
— Фотографии он смотрел. — Галина положила пачку обратно. — А меня взять посмотреть — религия не позволяла?
— Галь, я же хотел сюрприз…
— Петя. — Она посмотрела ему в глаза. — Мне сорок восемь лет. Я не хочу сюрпризов. Я хочу знать, что происходит в моей семье. Договорились?
Он кивнул.
— Вслух.
— Договорились, Галь.
Они убрали деньги обратно в коробку. Молча. Потом Галина всё-таки встала, выключила уже давно остывший чайник, поставила снова.
— Чай будешь?
— Буду.
Она достала кружки.
— Под Егорьевском — это далеко от города?
Пётр поднял голову.
— Электричкой час двадцать. Но там… там нормально, Галь. Я видел — участки по двенадцать соток. Можно яблони посадить, ты хотела яблони.
— Хотела.
— Ну вот.
Галина поставила перед ним кружку.
— В следующие выходные поедем смотреть.
— Да?
— Да. Вместе. Оба. Как партнёры.
Пётр обхватил кружку ладонями. Кивнул.
— И Петя.
— Что?
— Коробку переставь куда-нибудь повыше. А то я каждый раз за дюбелями лезу.
Он фыркнул. Первый раз за весь вечер.
За окном уже стемнело. Галина сидела напротив мужа, пила чай и думала: вот прожили двадцать два года, и всё равно умудрился удивить. Надо же.
Коробка стояла на столе между ними — облезлая, с надписью «Цейлонский».
Почти миллион рублей и четыре тысячи долларов. И двадцать два года молчания.
И яблони, которые ещё только предстояло посадить.