В одну из ночей 1802 года в лаборатории Медико-хирургической академии на Выборгской стороне Петербурга горела единственная свеча. Василий Петров стоял перед длинным столом, на котором тянулась конструкция невиданных размеров.
Двенадцать метров медных и цинковых кружков, переложенных бумагой, пропитанной раствором нашатыря, четыре тысячи двести штук общим весом в несколько пудов. Провода, покрытые сургучом (он первым в мире додумался до такой изоляции), соединяли батарею с двумя угольными стержнями, зажатыми в металлических держателях.
Петров задул свечу и комната погрузилась во тьму. Потом медленно свёл угольки, и между ними вспыхнуло белое пламя, осветившее весь покой так, будто в него внесли разом тридцать свечей. Свет был настолько ярким, что проник через окна наружу, и невский берег у госпиталя на мгновение озарился неживым сиянием.
Вот оно, огонь без дров и масла. Электрический свет.
Петров щурился, подносил к дуге обрезки металла. Свинец тёк и капал на подставку. Профессор забыл про время, про декабрьскую стужу за окном, про то, что жалованье опять задержали. Он понимал, что стоит перед чем-то огромным: этот белый свет мог освещать города, а жар дуги мог плавить руду.
Он не знал только одного. Что этот свет погасят не физические законы, а люди. И что через тридцать лет он сам будет умирать в полутьме, потому что катаракта отнимет у него оба глаза, а из его собственного кабинета его выставят, пригрозив вызвать слесаря.
Всё началось в маленьком городке Обояни, где в 1761 году, в семье приходского священника Владимира Петрова, родился мальчик, которого назвали Василием. Мать его, Татьяна Родионова, родила четверых: старшего Ивана, Василия, и дочерей Варвару с Пелагией.
Иван пошёл по стопам отца и получил приход, а вот младший сын оказался странным ребёнком, которого больше занимали не молитвы, а вопрос, почему от натирания кошки шерстяным платком в темноте проскакивают искры.
Грамоте его выучил дьячок при церкви. Потом отец отвёз Василия в Харьков, в коллегиум, где преподавали латынь, греческий, французский и немецкий, а заодно и начала естественных наук.
Денег у семьи священника на учёбу сына не было. Кормился Василий чем придётся, зимой мёрз в тонком сюртуке, однако вцепился в учёбу так, что преподаватели только головами качали.
— Отпустите вы его в Петербург, отче, - сказал однажды учитель физики отцу Владимиру, приехавшему навестить сына. - Парень создан для науки, а у нас тут потолок знаний низкий.
Отец Владимир повздыхал, поскрёб бороду и ответил:
— Денег нет. Но коли на казённый кошт примут, пусть едет с Богом.
В 1785 году, двадцати четырёх лет от роду, Василий Петров приехал в столицу и поступил в Учительскую гимназию «на казённое содержание». Математику там преподавал Михаил Головин, племянник Ломоносова, а физику читал Пётр Гиляровский, автор одного из первых русских учебников по этому предмету. Для сына обоянского священника, который ещё недавно помогал отцу служить утреню, это было как попасть из тёмных сеней в освещённый зал.
Господи, да тут за один день узнаёшь больше, чем за год в Харькове.
Впрочем, Петров не стал дожидаться окончания гимназии. В 1788 году, не доучившись, он добровольно уехал учителем в Барнаул, в Колыванско-Воскресенское горное училище. Почему? Отчасти потому, что на Алтае платили лучше, чем в столице, а у Петрова не было ни гроша за душой. Да ещё потому, что там стояли настоящие горные заводы, работали паровые машины и водяные колёса, и можно было своими руками пощупать то, о чём в Петербурге только читали в книжках.
Три алтайских года оставили свой след. Петров оборудовал лабораторию, собрал вокруг себя горстку толковых учеников и выбил для нескольких мальчишек из простых семей перевод в «благородное» отделение.
Поликарп Залесов, сын сержанта, со временем прославился как изобретатель. Михайло Лаулин, солдатский сын, дослужился до управления шлифовальной фабрикой. Оба спустя десятилетия помнили молодого курского учителя, который первым поверил, что они на что-то годны.
В 1791 году Петров вернулся в столицу. Сначала преподавал в инженерной школе при Измайловском полку, через два года перешёл в Медико-хирургическое училище при госпитале на Выборгской стороне.
В 1795 году училище получило статус академии, а Петров получил кафедру и звание экстраординарного профессора. Жалованье ему назначили восемьсот рублей в год плюс двести квартирных, что для бывшего обоянского поповича было целое состояние.
Но деньги его интересовали мало. Он потратил их на собрание инструментов и машин для опытов. Когда в Москве продавалась коллекция приборов мецената Дмитрия Бутурлина, раньше развлекавшего ими гостей в лефортовском дворце, Петров выбил у начальства двадцать восемь тысяч рублей на её покупку. Треть коллекции относилась к электричеству и магнетизму.
К 1811 году «Всеобщий журнал врачебной науки» писал, что физический кабинет Петрова «может без сомнения почитаться самым превосходным во всей Российской империи».
— Ваше превосходительство, зачем медикам столько приборов? - спрашивал один из чиновников при Медицинской коллегии.
Петров прищурился и ответил негромко, но внятно:
— Затем, что врач, который не понимает физики, опасен для пациента.
Тем временем Петров овдовел. О жене его не сохранилось почти никаких сведений, ни имени, ни года смерти. Осталось только то, что она была, что ушла рано, и что после неё Василий Владимирович один растил двух дочерей: старшую Анну и младшую Марию.
Анна, тихая и набожная, с детства привязалась к отцу так, что не захотела уходить из дома. Отказывала женихам, вела хозяйство, подавала отцу обед, когда тот, забыв про еду, третий час сидел у приборов.
— Папенька, щи стынут, - говорила она, заглядывая в дверь.
— Аня, погоди, я тут такое увидел... - бормотал Петров, не отрываясь от опыта.
— Всякий раз одно и то же, - вздыхала Анна и ставила тарелку на край стола, между лейденской банкой и электрической машиной.
— Господи, хоть бы поел. Худой как щепка, а всё с железками своими.
Мария была младше, живее и веселее, но о ней известно ещё меньше. Семья ютилась при академии сперва на Выборгской стороне, позже переехала на Васильевский остров, в дом академиков у Невы, где по утрам Петров глядел из окна на воду и торопился к своим машинам.
Батарею он собирал несколько месяцев. Две тысячи сто пар кружков, медь и цинк, между ними бумажные прокладки с нашатырём. Позднейшие физики прикинули, что напряжение на клеммах доходило до 1700 вольт. Ни в одной лаборатории мира ничего подобного тогда не существовало.
Результаты Петров изложил в книге 1803 года. Название занимало полстраницы и начиналось словами «Известие о гальвани-вольтовских опытах...». Весь текст был набран на русском.
Вот тут и начинается трагедия.
Коллеги говорили Петрову, мол, напишите по-латыни. Или хотя бы по-французски, иначе Европа не узнает.
— Пишу по-русски, - отрезал Петров. - Для тех, кто живёт далеко от столиц и не имел случая узнать об этих предметах.
— Василий Владимирович, вы же понимаете, что этим закрываете себе дорогу в европейскую науку? - настаивал кто-то из академиков.
Петров посмотрел на собеседника и ответил спокойно:
— Я русский профессор, а не французский. Пусть переводят, коли хотят.
Не перевели, никто при Академии наук не озаботился тем, чтобы труд русского физика стал известен за пределами империи, и когда англичанин Хамфри Дэви в 1808 году продемонстрировал электрическую дугу Лондонскому королевскому обществу, весь мир признал первооткрывателем именно его. О Петрове в Европе просто не знали.
Когда-нибудь честные физики разберутся и отдадут моим трудам должное. Когда-нибудь.
Он написал нечто подобное в конце книги, словно предчувствуя, что это «когда-нибудь» растянется на восемьдесят пять лет.
А в Академии наук тем временем укреплялась группа, которую историки позднее назовут «немецкой».
Академик Логин Юрьевич Крафт, он же Вольфганг Людвиг, с самого начала принижал значение его опытов. Когда в 1818 году президентом Академии стал Сергей Семёнович Уваров, будущий министр просвещения и автор знаменитой формулы «православие, самодержавие, народность», положение русских учёных в Академии стало ещё тяжелее.
Новый устав предписывал при равных достоинствах отдавать предпочтение русским кандидатам на научные должности. Группа Крафта и его единомышленников стремилась этот устав саботировать. Иностранных специалистов они предпочитали отечественным, своих людей продвигали на ключевые посты, а русских учёных, особенно строптивых, потихоньку выдавливали.
Петров был строптив. Он требовал денег на оборудование, писал докладные записки и не стеснялся говорить начальству в лицо то, что думал. Существует версия, что он демонстративно не явился на похороны императора Александра I в 1825 году, чего ему, конечно, не простили.
— Профессор, вам бы поосторожнее с этим вашим характером, - предупреждал коллега.
— А мне семьдесят скоро, - отвечал Петров. - Что они мне сделают?
Сделали, и довольно скоро.
Осенью 1826 года в кабинете Академии наук появился ревизор, присланный Уваровым.
Георг Фридрих Паррот, вюртембергский немец, бывший ректор Дерптского университета, привыкший к тому, что двери перед ним открываются сами. С покойным Александром I он состоял в дружеской переписке, а нового начальства не боялся тем более.
Паррот, человек влиятельный и самоуверенный, провёл проверку и дал отрицательное заключение о состоянии собрания, которым Петров заведовал семнадцать лет.
Петров потребовал, чтобы комиссия лично осмотрела каждый прибор и убедилась в их исправности, прежде чем он передаст ключи преемнику.
— Господа, войдите и посмотрите сами, - говорил он, стоя в дверях. - Я прошу честной проверки.
Уваров отказал. Он потребовал немедленной передачи ключей, пригрозив взломать двери «посредством слесарного мастера». Василию Владимировичу было шестьдесят шесть лет. Катаракта уже затягивала оба глаза мутной пеленой, лица за столом расплывались в тумане, но голос Уварова он слышал прекрасно.
20 июня 1827 года Петров подал в отставку на заседании Конференции. Ему удалось добиться добровольного ухода по причине преклонного возраста. Физический кабинет передали Парроту.
В том же 1827 году умерла Анна.
Она ушла тихо, как жила. Петров заболел, пропустил полтора учебных года. Вдовец шестидесяти шести лет, потерявший старшую дочь, отстранённый от дела всей жизни, с мутнеющими глазами, он остался вдвоём с Марией в квартире на Васильевском острове.
Операция на глазах ненадолго вернула зрение, и Петров снова стал преподавать, теперь ещё и в Технологическом институте, открытом в 1831 году, но силы уходили. Семидесятидвухлетний Петров держался за кафедру зубами, хотя тело подводило его всё чаще.
Удар пришёл в феврале 1833 года. Без предупреждения и без объяснений после четырёх десятилетий работы Петрова отправили в отставку. Сам он потом напишет, что не ожидал этого «сверх всякого чаяния». Ему выделили пенсион в пять тысяч рублей ежегодно, сумму по чиновничьим меркам не мизерную, но для человека его ранга и выслуги оскорбительно скромную. Имя его исчезло из учебников физики.
Он ещё приходил в свой бывший кабинет. Почти ослепший, с трудом различавший контуры машин и банок, которые сам когда-то расставлял по полкам, он садился на стул у окна и руководил опытами молодых ассистентов, объясняя на слух то, что уже не мог видеть.
Мария оставалась с ним до конца.
— Папенька, давайте я вам почитаю, - предлагала она вечерами.
— Почитай что-нибудь из Шрадера, - просил он. - Третью главу, об электричестве. Ту, что я сам переписывал.
Это был учебник физики, переведённый и дополненный Петровым ещё в 1807 году. По нему учились русские гимназисты четверть века. Благодаря этому учебнику каждый гимназист в России с 1807 года знал об электрической дуге, тогда как подавляющее большинство европейских учёных узнали об «электрическом свете» лишь после 1812 года, из работ Дэви.
Летом 1834 года Петрову стало совсем худо. Третьего августа он умер в той же квартире на Васильевском, семидесяти трёх лет от роду. Бывшие сослуживцы по Конференции академии собрались и торжественно постановили: поставить на могиле памятник. Всё-таки сорок лет отдал, всё-таки академик.
Памятника не поставили.
Мария, оставшаяся одна, рассчитывала на пенсию, полагавшуюся дочери заслуженного академика. По распоряжению Уварова ей в пенсии отказали.
Прошло больше полувека. В 1887 году некий студент Александр Гершун, коротавший каникулы в Вильно, забрёл в публичную библиотеку. На дальней полке стояла книга, которую, судя по пыли, не открывали лет тридцать. Гершун вытащил её, прочитал название, потом первую главу, потом вторую. Потом вернулся к титульному листу и посмотрел на год.
— Постойте, - сказал он вслух, хотя в библиотеке был один. - 1803 год? Электрическая дуга? Это же за пять лет до Дэви...
Он повёз книгу в Петербург и показал Николаю Егорову, занимавшемуся историей электричества. Егоров поднял архивы Военно-медицинской академии и разыскал оба петровских труда.
В журнале «Электричество» появилась его статья, вернувшая Петрову приоритет. Егоров же нашёл заброшенную могилу на Смоленском, и в 1915 году академия собрала деньги на памятник и ограду.
Уже при советской власти академик Вавилов, много занимавшийся историей русской физики, поставил Петрова сразу после Ломоносова по значению для отечественной науки.
В 1934 году, к столетию со дня смерти, провели конференцию и переиздали обе главные книги, а через пятнадцать лет на фасаде дома по 7-й линии Васильевского, где Петров прожил последние годы, повесили мемориальную доску с его именем и датами жизни.