Голова гудела так, словно внутри черепа кто-то упорно пытался пробить стенку тяжёлым предметом. Варя с трудом разлепила веки — они будто налились свинцом. Яркий солнечный свет ударил в глаза, заставив её зажмуриться и глухо застонать. Сознание возвращалось медленно, тягуче, а вместе с ним подступали тошнота и полное непонимание происходящего. Память отзывалась только обрывками какого-то жуткого кошмара: чьи-то грубые, неожиданно сильные руки, зажавшие рот, удушливый запах перегара и дешёвого табака, а следом — ослепительная вспышка боли в затылке, после которой всё просто погасло. Сейчас же она лежала на сырой земле в какой-то канаве, и окружающая местность казалась ей абсолютно чужой и незнакомой.
Она попыталась пошевелиться, приподняться на локтях, но тело слушалось плохо. В этот момент рядом с ней словно из ниоткуда возникли две фигуры. Присмотревшись сквозь пелену в глазах, Варя разглядела пожилую пару — мужчину и женщину. Оба были одеты в странные, мешковатые вещи: клетчатые рубашки, которые давно потеряли форму, и тёмные, бесформенные штаны, безнадёжно вытянутые на коленях.
Павел, кряхтя, опустился на корточки, глянул на Варю и без лишних церемоний бросил:
— С похмелья, что ли, мать?
От его грубого голоса боль в голове стала только сильнее. Варя, непонимающе моргая, уставилась на них, пытаясь осознать вопрос. Зина тем временем участливо склонилась с другой стороны.
— Я… простите, с какого похмелья? — с трудом ворочая языком, выдавила она. — Я вообще никогда не пью.
Старик и старуха переглянулись. На их лицах появилось выражение такого неподдельного веселья, что они оба громко и заразительно расхохотались.
— Не пьёшь? — отсмеявшись, переспросил Павел, дохнув на неё терпким запахом табака. — А чего же тогда от тебя за версту перегарищем несёт, как от самогонного аппарата?
Варе стало не по себе. Она и сама ощущала во рту тот самый мерзкий привкус перегара, который приписывали ей эти странные люди, и от этого делалось совсем тошно. Какая-то часть её сознания настойчиво твердила, что она действительно никогда в жизни не брала в рот спиртного. Но тогда как она тут очутилась? Кто эти люди? И почему так адски болит голова?
— Честное слово, не знаю, — всхлипнула девушка, чувствуя, как к горлу подступают слёзы отчаяния и беспомощности. — Но я правда не пью, потому что я… я балерина. Я в театре работаю.
Эти слова подействовали на пожилую пару, как спичка на порох. Они буквально зашлись в хохоте, поддерживая друг друга, чтобы не упасть. Мужчина, кашляя и держась за грудь, принялся рассматривать её с нескрываемым любопытством и иронией.
— Надо же, сама госпожа балерина к нам в гости соизволила пожаловать! — сквозь смех проговорил он, вытирая выступившие на глазах слёзы. — А из какого же, простите, театра вы будете? Из Большого, небось?
Женщина, отсмеявшись, принялась стучать мужу по спине, который никак не мог унять хриплый кашель после приступа смеха.
— Эх ты, горе-курильщик, — укоризненно покачала она головой. — Не можешь курить — так и не берись. Вон как в лёгких-то клокочет. А ты, милая, не валяйся тут. Хоть и лето на дворе, а земля-то в низине всё одно сырая и холодная. Поднимайся, застудишься ведь.
Варя предприняла новую попытку встать, опираясь на руки, но как только она попыталась перенести вес на правую ногу, её пронзила такая острая, невыносимая боль, что она вскрикнула и тут же повалилась обратно на траву.
— Ой, мать честная, — ахнула женщина, всплеснув руками. — Павел, глянь-ка, может, перелом у неё? Смотри, как лицом-то почернела от боли.
Павел, кряхтя, снова опустился на корточки рядом с Варей. Ощупав её ногу профессиональными, уверенными движениями, он нахмурился, а потом вынес вердикт:
— Нет, до перелома, слава богу, не дошло. Но вот здесь, — он осторожно надавил на голеностоп, заставив Варю зашипеть от боли, — сильный ушиб или, скорее, растяжение связок. Зафиксировать бы надо. Зина, тащи наши тряпки, те, что почище.
Зина кивнула и, к удивлению Вари, быстро направилась к зарослям кустарника у края канавы. Раздвинув ветки, она скрылась из виду, словно провалилась сквозь землю, а через минуту появилась обратно с целым ворохом какого-то старья, в основном кусками ткани, и принялась ловко разрывать их на длинные, широкие полосы. Павел тем временем осторожно, стараясь не причинять лишней боли, снял с Вари кроссовку и принялся уверенно и умело бинтовать ей ногу, накладывая тугую, фиксирующую повязку. Закончив, он с довольным видом оглядел свою работу и повернулся к Зине, ища одобрения.
— Ну что, видала? — с ноткой гордости в голосе спросил он. — Не зря говорят: руки-то золотые, они всё помнят, даже спустя столько лет! А?
— Помнят, помнят, — согласилась Зина, но тут же посерьёзнела. — Ты вот что мне скажи, Паша: что нам дальше-то с ней делать? Может, выйдешь на трассу, может, кто остановится? Пусть в больницу её отвезут, всё ж таки.
— Ага, пойду я на трассу, — усмехнулся Павел, демонстрируя беззубый рот. — Кто ж такому, как я, остановит-то? Ты бы сама попробовала машину с такой рожей, как у меня, поймать. Вот то-то же. Давай-ка лучше к себе её отнесём. Полежит у нас денёк-другой, оклемается, глядишь, и сама дальше пойдёт, когда нога пройдёт.
Зина вздохнула, но спорить не стала. Вдвоём они бережно подхватили девушку и понесли в сторону кустов, откуда недавно появилась Зина. Только сейчас Варя поняла, почему ей показалось, что женщина провалилась сквозь землю: за кустами, прямо в склоне оврага, был выкопан вход в самодельную землянку, прикрытый старой, тяжёлой портьерой, явно притащенной с какой-нибудь помойки.
Внутри было сумрачно, сыро и душно. Воздух казался спёртым, пахло землёй, прелой листвой и чем-то кислым. Варя невольно поморщилась, когда её уложили на топчан, застеленный какими-то тряпками. Однако Зина, не обращая на это внимания, деловито смахнула с самодельной печурки-буржуйки стружки и щепки, постелила на неё обрывок газеты и водрузила сверху алюминиевую миску, из которой тут же пошёл аппетитный пар.
— На-ка вот, поешь, милая, — ласково сказала она, поднося миску к губам Вари. — Горяченькое оно хорошо силу восстанавливает.
— А что это? — с сомнением спросила Варя, с удивлением разглядывая ароматную жидкость с плавающими кусочками мяса. Такой еды она никак не ожидала увидеть в этом убогом жилище.
— Бульончик, куриный, — весело отозвалась Зина. — Павел у нас в посадке силки ставит, на дичь охотится по-нашему, по-простому. Сегодня вот куропатка жирная в силки попалась, хорошая птаха. Ты кушай, не сомневайся. Горячий бульон — он от любой хвори первое средство, даже лучше таблеток помогает.
Варя сделала осторожный глоток и почувствовала, как по телу разливается приятное, живительное тепло. Голод, которого она до этого не замечала из-за боли и шока, дал о себе знать с новой силой. Зина тем временем принесла пару чёрствых сухарей и покрошила их прямо в миску.
— Так-то оно и наваристее, и сытнее, — пояснила она. — Ешь давай, всё до капельки, не оставляй. Силы тебе сейчас ой как нужны.
Когда с бульоном было покончено, Варя почувствовала себя значительно лучше. Боль в голове притупилась, уступив место тупой, ноющей боли в ноге. Она с искренней благодарностью посмотрела на своих спасителей.
— Спасибо вам огромное, люди добрые, — тихо произнесла она. — Мне и правда как будто легче стало. Если бы не нога эта дурацкая, я бы ни за что не стала вас стеснять, сразу бы ушла, честное слово. Только вот… не знаю я, куда идти. — голос её дрогнул, и на глазах снова выступили слёзы.
Зина участливо всплеснула руками:
— Как это не знаешь? Ты что же, выходит, память потеряла, что ли, от удара-то?
— Выходит, что так, — совсем расстроилась девушка, и слёзы градом покатились по щекам.
— Ох ты, горе-то какое, — вздохнула Зина, присаживаясь рядом и по-матерински гладя её по голове. — Такая молоденькая, и на тебе. Ну, а может, хоть что-то вспомнишь? Имя своё, например, или откуда родом?
Варя замотала головой, вытирая слёзы ладонью.
— Только имя и помню: Варвара я. И ещё что балерина, в театре танцую. А фамилию свою, отчество, где живу, откуда я — хоть убей, ничего не помню.
Павел, молча куривший в углу, тяжело поднялся, подошёл и положил ей на плечо свою большую, тяжёлую руку.
— Ты это, главное, не убивайся так, — прогудел он мягко. — Такое дело житейское. От сильного потрясения, от удара по голове, память частенько отшибает. Но потом она потихоньку, полегоньку восстанавливается. Само собой. Сейчас твоя задача номер один — ногу вылечить. Так что лежи, отдыхай и набирайся сил. А там и память, глядишь, вернётся.
С этими словами он вышел наружу, оставив девушек одних. Варя повернулась к Зине:
— А он что, врач? Так ловко ногу мне перебинтовал, смотрел так уверенно.
Зина усмехнулась с горькой гордостью.
— Врачи, милая. Бывшие. Я — анестезист, он — травматолог. Золотые руки, — она кивнула вслед мужу. — Только тем золотом теперь нам не прокормиться.
Варя удивлённо приподнялась на локте. Истории про врачей-бомжей она слышала только в новостях, но чтобы вот так, рядом...
— А как же... как вы тут оказались?
Зина махнула рукой, лицо её помрачнело.
— Долгая история. Подставил нас один гад, наврал с три короба. Написал жалобу, будто мы в операционной... любовью занимались и из-за этого больного упустили. Полный бред, конечно, пациент и так уже трупом был. Но поверили. Суд был, срок отсидели. А назад дороги нет, — она обвела рукой убогую обстановку землянки. — Никому мы с такой биографией не нужны. Вот и прижились здесь, в лесу. Хорошо, вместе выпустили, друг за дружку держимся.
Варя слушала эту страшную исповедь и всё больше поражалась тому, как спокойно, даже с какой-то философской отстранённостью, эта женщина рассказывала о крушении всей своей жизни. Выходило, что Павел и Зина, будучи уже в преклонном возрасте, по чьей-то злой воле и из-за судебной ошибки остались бездомными, хотя сами были ни в чём не виноваты. Конечно, сейчас они жили как бомжи: выпивали, курили какой-то самосад, но самое главное — они не потеряли человечности. Ведь могли же пройти мимо, мимо какой-то пьяной, по их мнению, девчонки, валяющейся в канаве. Но не прошли. Приютили, обогрели, накормили, да ещё и первую помощь оказали, как настоящие профессионалы.
Она прикусила губу, пытаясь вспомнить хоть что-то. Во рту, помимо горечи перегара, ощущался странный, чуть сладковатый химический привкус. Точно не водка, — мелькнула смутная догадка, но тут же утонула в пульсирующей боли.
Вечером, когда Варя, вымотанная переживаниями и болью, наконец забылась тревожным сном, в гости к Павлу и Зине пожаловала Маша. Девчушка лет семи, с коротко и неровно обстриженными волосами, из-за чего она больше напоминала озорного мальчишку, чем девочку, появилась на пороге землянки, громко топая сандалиями.
— Баб Зин! — звонко крикнула она с порога, но, увидев, что Зина прикладывает палец к губам, тут же перешла на громкий шёпот. — Я вам опять яблочек принесла! С дичка, с лесополосы. Они ещё зелёные, конечно, твёрдые, но уже сладкие-пресладкие!
— Тише ты, егоза, — зашикала на неё Зина, забирая пакет. — У нас там, понимаешь, дедова пациентка спит. Разбудишь своим криком.
— Какая ещё пациентка? — Глаза у Маши загорелись жгучим любопытством, и она тут же попыталась заглянуть в глубину землянки через щель в портьере. — А где вы её взяли? Она что, заболела?
— Ай, долго рассказывать, — отмахнулась Зина, кивая в сторону трассы. — Хворост мы с Пашей собирали, а она в канаве, прямо у дороги, лежала без сознания. Ногу сильно ушибла, видать. Ну и забрали к себе, не бросать же человека. Лечим помаленьку.
— А сколько ей лет? Она молодая или как мы? — нетерпеливо заёрзала девочка, пытаясь рассмотреть хоть что-то.
— Да уж, Маш, постарше тебя будет, — усмехнулась Зина. — Так что ты даже не надейся, что она с тобой по всяким заброшенным местам лазить будет.
— А я и не надеялась, — Маша надула губы, но потом, видимо, вспомнив о чём-то, добавила: — Ну, вы бы хоть покормили меня за яблочки-то. Они, между прочим, из овощехранилища, прошлогодние. Привезли на свалку целую машину, а там столько хороших, даже не гнилых. Я для вас самые лучшие отобрала.
Зина спохватилась: действительно, ребёнок стоит, а она его и не накормила. Она быстро подкинула в печурку сухой травы и веток, поставила разогреваться остатки бульона. Маша, принюхавшись, довольно улыбнулась.
— Курочкой пахнет? Откуда она у вас?
— Дед вчера куропатку в силках поймал, — ответила Зина, ставя перед девочкой миску с дымящимся бульоном и сухарями.
Маша с завидным аппетитом всё съела, вытерла рот рукавом, довольно потянулась и встала.
— Ну, я пойду, — заявила она. — А то у вас тут скучно, сидите всё время. А я люблю, когда приключения.
— Иди, иди, непоседа, — покачала головой Зина, но ласково потрепала её по вихрастой макушке. — За яблоки спасибо.
Варя, хоть и спала глубоким, тяжёлым сном, краем сознания всё же уловила этот разговор. Голоса доносились словно сквозь толщу воды, но разбудить её не смогли. Ей снилась сцена. Яркий свет софитов, тёплое дерево пола под ногами, на которых — любимые пуанты. Она в белоснежной пачке, лёгкая, почти невесомая, и раскланивается перед зрителями, делая короткие изящные реверансы под гром оваций. Это ощущение было таким родным, таким настоящим, словно всё это происходило с ней только вчера. Казалось, завтра она снова выйдет на эту сцену. Но когда аплодисменты в её сне стихли, она проснулась и вместо света софитов увидела перед собой низкий, подкопчённый потолок землянки и груду тряпья, на которой лежала.
— Мамочки, — вырвался у неё глухой стон отчаяния. — Где же я?
На её голос тут же пришла Зина. Она участливо заглянула Варе в лицо и с жалостью покачала головой:
— Эх ты, бедолага. Если бы я знала, где твоя мама, я бы пешком к ней побежала, честное слово. Жалко-то тебя как.
Варя и сама едва сдерживала слёзы. Контраст между сном и реальностью был настолько разительным, что хотелось просто зажмуриться и больше никогда не открывать глаза. Она попыталась сосредоточиться, напрячь память, чтобы вспомнить хоть что-то, кроме танцев и имени. Но от любого усилия голова начинала раскалываться с новой силой.
— Давай-ка я тебе чайку травяного заварю, — предложила Зина, заметив её мучения. — Мы тут по весне всяких почек, листиков да цветочков насушили. Так что чай у нас знатный, лесной, полезный.
Так и потекли дни. Несколько суток Варя провела в душной землянке, почти не вставая. Добрые хозяева, видя, как она мается в четырёх стенах, иногда выносили её на улицу, усаживали на траву, чтобы она могла подышать свежим воздухом. И каждый раз Варя с жадностью, всей грудью вдыхала эти ароматы. В лесополосе как раз буйно цвели акации, и их сладкий, пьянящий запах разносился далеко окрест, заставляя забывать о духоте и сырости убежища.
Прошло ещё несколько недель. Ещё одним ярким пятном в её унылом существовании стали визиты той самой девчушки, Маши, которую она, кстати, при первой встрече тоже приняла за мальчишку из-за её стрижки. Девочка, как обычно, пришла не с пустыми руками. На этот раз она притащила целый котелок лесной земляники, которую где-то насобирала.
— Какая же красота! — обрадовалась Зина, с наслаждением вдыхая нежный, терпкий аромат ягод. — Вот теперь мы нашу Варвару точно подлечим, а то она совсем бледненькая у нас.
Маша, впервые увидев девушку при дневном свете, уставилась на неё во все глаза, а потом вдруг выдала неожиданный вопрос:
— А вы тоже, наверное, из дома сбежали?
Варя удивлённо приподняла брови:
— Не знаю… А почему ты так решила? И почему «тоже»?
— Ну, потому что я вот сбежала, — просто ответила Маша, усаживаясь рядом на траву. — Мама у меня умерла, и я с отчимом осталась. А он, как выпьет, так просто звереет, настоящим монстром становится. Я его так боялась, что даже в своей кровати спать боялась — думала, придёт ночью. Ну и не выдержала однажды. Собрала в рюкзак самое нужное и пошла на вокзал. Только там меня сразу полицейские заметили, стали догонять. Я в первую попавшуюся электричку запрыгнула, уехала в какой-то город, а там уже искала, где переночевать. Дошла до пригорода, а там два старых барака стоят, вроде как под снос, но в них ещё живут кое-какие люди. Вот в одном подвале я и обосновалась.
— В подвале? — Варя даже привстала от ужаса. — Ты одна в подвале живёшь?
— А что такого? — Маша пожала плечами с удивительной для ребёнка взрослостью. — Зимой там тепло, летом прохладно. Жить можно.
— Но как же ты питаешься? Чем? — не унималась Варя, поражённая услышанным.
Маша отвела взгляд, покраснела и как-то сжалась.
— Ну… чем придётся, — пробормотала она, теребя край футболки. — Там рядом посёлок большой, не только бараки. Ещё и дома богатые есть, коттеджи. А в центре посёлка — рынок. Ой, там всего столько! Ну, вот там я и…
— Что «там»? — не поняла Варя.
— Ну, где попрошу, а где и сама… возьму потихоньку, — совсем тихо призналась Маша. — Но я не воровка! Просто если очень есть хочется… А ещё я баб Зине и деду Паше иногда приношу что-нибудь. А они меня за это горяченьким кормят. Вот скоро август, — оживилась она, — тогда мы на яблоки в одну усадьбу сходим! Я там приметила, забор невысокий. Там такие яблоки, закачаешься! Только не пойму, почему хозяева их не собирают, висят себе и висят, пропадают.
— В усадьбу? За яблоками? — переспросила Варя, и в её голове вдруг что-то щёлкнуло, мелькнуло смутное, неуловимое воспоминание, связанное с этим словом. — А далеко эта усадьба?
— Ну, кому как, — оживилась Маша. — Им, старикам, наверное, далеко, а мне всего полчасика идти. Вот когда ваша нога заживёт, можем вместе туда сходить. Я вам все тропинки покажу.
— Ой, Маш, — вдруг тепло улыбнулась Варя, глядя на эту чумазую, но такую живую и сильную девчонку. — Я ведь, наверное, не намного старше тебя. Может, будем как сёстры? А то скучно мне тут одной, да и тебе, наверное, тоже.
Маша сначала опешила, а потом лицо её расплылось в счастливой, хоть и немного смущённой улыбке. И, не говоря ни слова, она протянула к Варе обе руки, а Варя крепко их сжала.
— Давай! — выпалила Маша.
К началу августа нога почти перестала болеть, и Варя уже могла подолгу сидеть на траве у входа в землянку. Когда воздух уже по-настоящему пропах спелыми яблоками и приближающейся осенью, Маша прибежала к землянке поздним вечером, запыхавшаяся и возбуждённая.
— Баб Зин! — закричала она ещё издалека, подбегая ко входу. — А где та девушка, ну, Варя, где она?
— Варя-то? — Зина как раз развешивала выполосканное в ручье тряпьё на ветках кустарника. — Да в землянке, порядок наводит. Представляешь, утром всё наше барахло в ручье перестирала, высушила уже. Теперь вон постели нам свежие застилает, сено перетрясла. Я-то сама такую большую стирку уже не осилю, спина не позволяет.
Но Маша уже не слушала. Она вихрем влетела в землянку, чуть не сбив с ног Варю.
— Варь! Варь, я только что из той самой усадьбы! — выпалила она, задыхаясь от быстрого бега и переполнявших её эмоций. — Там яблок! Видимо-невидимо! Ветки до земли гнутся! И все такие пахучие, наливные! Пойдёшь со мной сейчас? А то я одна много не утащу, а нам много надо!
— Много? — удивилась Варя, отряхивая руки. — А зачем нам столько, Маш? Летние яблоки долго не лежат, они мягкие, быстро портятся.
— Ой, ну ты и недотёпа! — всплеснула руками Маша. — Сегодня наберём, а завтра чуть свет поедем на городской рынок и продадим! Там знаешь, какой спрос на всё свежее? Денег заработаем!
— Продадим? — Варя растерянно захлопала глазами. — Так я же не умею… Я никогда не торговала.
— А есть захочешь — быстро научишься! — безапелляционно заявила Маша. — Давай, одевайся, не копайся! Уже темнеет, самое время, пока хозяев нет.
Варя, поколебавшись секунду, взяла прочный пустой пакет, который дала ей Зина, и вышла вслед за Машей. Девочка уверенно шагала по грунтовой дороге в сторону города, который в сгущающихся сумерках уже зажигал свои огни, и то и дело оглядывалась, поторапливая новообретённую сестру.
— Да не могу я быстрее, — наконец взмолилась Варя, припадая на больную ногу. — Я ведь всё ещё прихрамываю, нога до конца не прошла.
Маша резко остановилась, обернулась, и вдруг глаза её наполнились слезами. Она бросилась к Варе и крепко обняла её.
— Ой, сестрёнка, прости меня, дуру! — всхлипнула она, уткнувшись носом Варе в плечо. — Я совсем забыла, что у тебя нога болит! Давай я одна схожу, а ты возвращайся, отдыхай.
— Ну уж нет, Маша, — твёрдо сказала Варя, обнимая девочку в ответ и с тревогой глядя на огни города вдалеке. — Одну я тебя туда не пущу. Вместе пойдём, не спеша.
Дойдя до пригородного посёлка, Маша свернула с дороги и поманила Варю за собой, к длинному, высокому забору из профнастила. Ловко, как ящерица, она юркнула в узкий лаз между листом железа и столбом, который со стороны было совершенно не видно. Через секунду из темноты донёсся её приглушённый шёпот:
— Давай, Варь, лезь сюда, в щёлку! Только тихо.
Варя с трудом протиснулась в узкий проём, ободрав бок, и оказалась на территории усадьбы.
— А здесь собаки есть? — испуганно прошептала она, озираясь по сторонам.
— Не, я тут уже сто раз была, — успокоила её Маша. — Вообще дом какой-то странный. Всегда в нём тихо, как будто никто не живёт. Хотя, смотри, вон окна светятся, на первом этаже. Наверное, хозяева только сегодня приехали.
Варя подняла глаза на большой, красивый дом. В окнах, выходящих в сад, виднелась просторная, богато обставленная столовая. И вдруг она замерла как вкопанная, не в силах отвести взгляд от этого окна.
— Что, не очень-то похоже на твою землянку, да? — тихонько хихикнула Маша, дёргая её за рукав. — Давай ближе подойдём, пока нас никто не видит. У них там так красиво, люстра хрустальная, стол огромный… Пойдём, посмотрим.
Они подошли почти вплотную к освещённым окнам, за которыми угадывалась богато обставленная столовая. Сквозь полупрозрачные занавески было видно, как переливается хрусталь огромной люстры, как поблёскивает белоснежная скатерть на длинном овальном столе, окружённом резными стульями с высокими спинками. В углах комнаты, словно стражи, замерли огромные напольные вазы с замысловатым рисунком.
— Я такое только на картинках в книжках видела, — еле слышно, одними губами, прошептала Маша, не в силах оторвать взгляд от этого великолепия. — Вот бы жить в таком доме, да? Ты бы хотела?
Но Варя не ответила. Она стояла, словно громом поражённая, не в силах отвести глаз от стены столовой. Там, в простенке между окнами, висел большой портрет девушки в белоснежном балетном платье, застывшей в изящной позе фуэте лицом к зрителям. Что-то до боли знакомое, что-то, отозвавшееся глубоко внутри, было в этом изображении. Варе вдруг показалось, что именно так она выглядела в своём недавнем сне, когда ей аплодировал полный зал, когда сотни рук сливались в едином порыве восторга. Забыв обо всём на свете, она невольно встала на цыпочки, отвела правую ногу в сторону, чуть согнула её в колене, повторяя позу с портрета.
— Ты чего? — Маша дёрнула её за рукав, возвращая к реальности. — Ты тоже так умеешь?
— Кажется, да, — выдохнула Варя, не оборачиваясь. — Смотри.
Она перенесла вес на опорную ногу, напрягла её и вдруг, легко и плавно, словно пушинка, сделала несколько стремительных витков вокруг своей оси, изящно отведя вторую ногу в сторону. Движение вышло на удивление естественным, словно она делала это всю жизнь.
— Ничего себе! — выдохнула Маша, глядя на неё круглыми от восхищения глазами. — Здорово как! А меня потом научишь? Но мы же, вообще-то, не за этим сюда пришли, — спохватилась она. — Давай, показывай, где яблоки, а то так и проторчим тут.
— Да подожди ты с яблоками, — отмахнулась Варя, продолжая вглядываться в портрет. Ей казалось, что стоит ещё немного посмотреть, и она обязательно вспомнит что-то очень важное.
— А ну-ка, убери волосы, — неожиданно попросила Маша, внимательно разглядывая её профиль, освещённый светом из окна. — Сделай, как у той балерины на картинке.
Варя, всё это время ходившая с распущенными волосами, машинально подняла руки, собрала густые вьющиеся пряди в тугой пучок и закрутила их на затылке. Маша перевела взгляд с неё на портрет, потом снова на неё, подскочила почти вплотную к стеклу и вдруг, забыв про осторожность, звонко закричала на всю округу:
— Варька! Это же ты! Там нарисована ты!
Испугавшись собственного крика, девочка тут же присела в тень, а Варя, словно приросшая к земле, так и осталась стоять напротив окна, не в силах сдвинуться с места. И в ту же секунду в комнате показалась полная женщина в чёрном платке, повязанном по-деревенски. Женщина прищурилась, вглядываясь в темноту сада, и вдруг тоже замерла, словно увидела привидение. Лицо её исказил настоящий ужас, губы беззвучно зашевелились.
— Варя, прячься! — отчаянно запищала Маша из своего укрытия. — Сейчас спалимся!
Но Варя её уже не слышала. Она смотрела прямо в глаза этой женщины, и где-то в глубине сознания что-то мучительно щёлкало, пытаясь соединить разрозненные кусочки пазла. А женщина тем временем, набрав в лёгкие воздуха, закричала так, что, казалось, задрожали стёкла:
— Варвара!
И тут же, схватившись за сердце, стала оседать на пол, увлекая за собой край скатерти.
— Мама! — вырвался из груди Вари отчаянный крик, и она, забыв про больную ногу, бросилась бежать вдоль глухой стены дома туда, где угадывалось парадное крыльцо.
Ничего не понимающая Маша, прижимая к груди пустой пакет для яблок, осталась стоять в тени, не решаясь последовать за ней. Она видела, как Варя, вбежав в освещённую столовую в сопровождении перепуганной девушки в тёмном платье и белом переднике — видимо, прислуги, — бросилась к лежащей на полу женщине в чёрном платке. Варя упала рядом с ней на колени, принялась целовать её лицо, щёки, руки, и плечи её мелко вздрагивали от рыданий. Маша даже привстала на цыпочки, вытягивая шею, чтобы ничего не пропустить. Наконец женщина открыла глаза, с трудом приподнялась на локте, провела дрожащей рукой по лицу Вари, и по её щекам тоже потекли слёзы. У Маши перехватило дыхание. Так это и вправду Варина мама? И выходит, что этот огромный, красивый дом — её дом?
Она постояла у окна ещё несколько минут, наблюдая, как женщины, не переставая, о чём-то говорят, то и дело обнимаются и вытирают слёзы, которые никак не хотели останавливаться. Потом вздохнула, подхватила свой пакет и побрела к старой яблоне в глубине сада, ветви которой ломились под тяжестью ароматных белых плодов. Она рвала яблоки, машинально складывала их в пакет, шмыгала носом и думала, что вот и всё. Нашла Варя свою семью, теперь к баб Зине не вернётся. И опять я останусь одна, и поговорить не с кем, и по садам ночным лазить, и мечтать… На душе у неё стало так горько и тоскливо, что она, уткнувшись лицом в шуршащий пакет с яблоками, тихонько захлюпала носом. Набрав неполный пакет, она решила, что на сегодня хватит, и, стараясь не шуметь, побежала к знакомой лазейке в заборе.
***
— Ну почему же ты сразу не вернулась домой? — сквозь слёзы спрашивала Варю мать, не в силах разжать объятий.
Она уже скинула с головы чёрный платок, и теперь копна густых светлых волос рассыпалась по полным плечам, делая её моложе и беззащитнее.
— Мамочка, если бы ты только знала, — всхлипывала Варя, уткнувшись носом в мамино плечо. — Я ведь ничего, совсем ничего не помнила! Только имя своё, и что я балерина. А больше — хоть убей, ни-че-го. Какая же ты у меня красивая, я и не помнила даже, какая у меня мама…
— Мы с отцом чуть с ума не сошли, — снова запричитала женщина. — Когда нам сообщили, что в соседнем районе, в сгоревшем доме, нашли твоё… твоё тело, мы даже на опознание ехать не хотели. Всё надеялись, что ошибка, что сейчас позвонят и скажут: «Извините, обознались». Но не позвонили…
— И что же, вы похоронили чужого человека? — тихо, боясь услышать ответ, спросила Варя.
— А откуда мы знали, доченька? — мать прижала ладони к щекам, словно пытаясь отогнать страшное воспоминание. — Тело нашли в пожаре, оно было такое… обугленное, чёрное… Я, как увидела, сразу сознание потеряла. Отцу тоже плохо стало, еле откачали. А потом… потом нам дали какие-то бумаги подписать, и дело закрыли. Мы похоронили ту девушку, как тебя. А ты всё это время… где ты была?
— В землянке, мама, — Варя подняла на неё заплаканные глаза. — У замечательных людей, бывших врачей. Они меня выходили, ногу вылечили. И… ой! — она вдруг резво вскочила на ноги. — Мама, у меня же там, в саду, подружка осталась! Маша! Мы с ней как сёстры, она такая хорошая. Я должна её найти!
Варя сорвалась с места и выбежала в сад. Мать и горничная, схватив большой фонарь, бросились следом. Они обегали весь сад, заглядывали под каждый куст, звали Машу по имени, но в ответ слышали только стрекот цикад да шум ветра в кронах деревьев. Девочка словно сквозь землю провалилась.
— Доченька, уже поздно, — мать осторожно тронула Варю за плечо. — Идём в дом. Скоро папа приедет, он с утра был в отъезде по делам. Ты прими ванну, переоденься. А завтра мы обязательно найдём твою Машу.
И Варе ничего не оставалось, как вернуться в дом.
***
На следующее утро к землянке, где жили Зина и Павел, подкатила блестящая чёрная иномарка. Старики как раз сидели на перевёрнутом ящике у входа и чистили картошку, видимо, собранную на брошенных фермерских полях. Увидев, кто выходит из машины, они оба выронили ножи и уставились во все глаза. Это была Варя. Но только сейчас в ней невозможно было узнать ту испуганную, перепачканную девушку, которую они подобрали в канаве. На ней был элегантный тёмный сарафан, выгодно подчёркивающий стройную фигуру, модные тёмные очки и изящная широкополая шляпа, защищающая лицо от солнца. Когда она подошла ближе, воздух наполнился тонким, едва уловимым ароматом дорогих духов.
— Доброе утро, — улыбнулась Варя. — А Маша сегодня не приходила?
Супруги переглянулись. Павел крякнул и почесал затылок.
— Да, вообще-то, обещала зайти, — сказала Зина. — А вы как вчера ушли с ней, так мы ничего и не знаем. Мы уж думали, Машка-то у нас бедовая, найдёт вам местечко переночевать. А вы, выходит, в разные стороны разбежались?
— Ну да, так получилось, — вздохнула Варя. — Я родителей нашла. Своих родителей. А Маша, видимо, не дождалась меня и убежала.
— А зачем она тебе? — прямо спросил Павел. — Ты же вон теперь, я погляжу, девушка из высшего общества. А она кто? Беспризорница, падчерица алкаша. Что у вас может быть общего?
— Дед Павел, — мягко, но твёрдо сказала Варя. — Да это ведь я сама предложила ей быть сёстрами. А теперь что же, выходит, я её предала? Надо было сразу за собой в дом тащить, силком.
— Да не убивайся ты так, — успокоила её Зина, заметив, как у девушки задрожали губы. — Придёт она, никуда не денется. А мы ей скажем, что ты приходила, искала её.
Варя порылась в сумочке, достала маленький изящный телефон и протянула его Зине.
— Вот, возьмите, пожалуйста. Отдайте ей, когда она придёт. Там в памяти телефона только мой номер, записан как «Сестра». Пусть обязательно позвонит. Хорошо? — она умоляюще посмотрела на старушку. — Мне сейчас нужно по делам, но я обязательно вернусь. Так что не прощаюсь.
Она чмокнула Зину в щёку, махнула рукой Павлу и побежала к машине.
— Ну и дела, — протянул Павел, глядя вслед удаляющемуся автомобилю. — Надо же, повезло Варваре, родных нашла. Эх, жаль, что у нас с тобой так никто и не найдётся.
— Да ладно тебе, дед, — Зина толкнула его в бок. — Нам-то чего? Мы своё отжили. А она молодая, у неё всё впереди.
***
Вечером того же дня Варя приехала к землянке снова, но уже не одна, а вместе с родителями. Мать, которую Варя звала Натальей, и отец, представившийся Игорем, от души благодарили бывших врачей за то, что они не прошли мимо чужой беды, выходили их дочь и не дали ей погибнуть в придорожной канаве.
— Знаете, — после всех слов благодарности сказал Игорь, — мы вот что решили. Перебирайтесь-ка вы к нам жить.
Павел и Зина удивлённо переглянулись.
— У нас во дворе есть отдельный флигель, — пояснила Наталья. — Пустует уже давно. Думали для прислуги его оборудовать, а у нас только горничная Таня, да и та местная, домой ночевать уходит. Так что место хорошее, тёплое. Живите, сколько захотите, ни в чём себе не отказывайте. А мы вам поможем документы восстановить, пенсию оформить. И про судимость вашу… узнаем, может, получится её аннулировать или пересмотреть дело.
— Да что вы, зачем нам такие хлопоты, — смутился Павел. — Мы уж и так привыкли, своё отжили.
— Ну не скажите, — улыбнулся Игорь. — А честное имя своё восстановить разве не хочется? Ведь не виноваты вы ни в чём.
Пока родители разговаривали с хозяевами землянки, Варя не сводила глаз с лесополосы, откуда обычно появлялась Маша. Но девочки нигде не было видно. Куда она могла подеваться? Может, на рынке полиция поймала? Или в какой-нибудь приют забрали? А вдруг с ней случилось что-то плохое? Варя места себе не находила, но уезжать отсюда без Маши она не могла. Однако родители уже усадили в машину упирающихся, но в глубине души явно тронутых таким предложением Зину и Павла.
— Садись, дочка, — позвал Игорь. — Поехали.
И Варе пришлось сесть в машину.
— Так что же с тобой всё-таки случилось? — спросила Зина, когда автомобиль плавно тронулся с места. — Вспомнила? Как ты у нас-то оказалась?
Варя вздохнула, собираясь с мыслями.
— Помню только, что ночью кто-то зажал мне рот, — тихо начала она, глядя в окно на проплывающие мимо деревья. — Выкрали прямо из моей комнаты, из постели. Потом куда-то тащили, проталкивали в какой-то узкий лаз, засунули в машину и повезли. Мне глаза завязали и рот заклеили скотчем, я ничего не видела и крикнуть не могла.
— Ужас какой, — прошептала Зина, прижимая руки к груди.
— А потом, видимо, привезли куда-то, — продолжила Варя. — Вытащили, насильно влили в рот водки, чтобы думали, что я пьяная, и ударили чем-то тяжёлым по голове. Очнулась я уже в канаве, рядом с вами.
— Зато мы помним кое-что важное, — подал голос отец с переднего сиденья. — В тот день, когда должна была состояться премьера, где Варя должна была исполнять главную партию, на сцену вышла её лучшая подруга, Алиса. Выступила она, конечно, прилично, но мне это совпадение показалось слишком уж подозрительным. Я тогда же съездил к её родителям, пытался поговорить. Они молчат, как рыбы, в глаза не смотрят. А потом наша горничная Таня рассказала, что у той самой Алисы есть приятель, который водится с очень сомнительной компанией. Подозреваю, что его руками всё это и было провернуто: и похищение, и поджог того дома, где потом нашли обгоревшее тело.
— Господи, страсти какие, — перекрестилась Зина. — А мы-то живём в своей землянке, ничего такого и не слыхивали. Думали, там, в городе, всё тихо да мирно.
— Тишина только на кладбище бывает, — философски заметил Павел.
— Знаете, — неожиданно сказала Варя, — хоть у вас там и тесно, и душно, и пахнет сыростью, но я, кажется, буду скучать по вашему подземному домику. И по вашей доброте.
В этот момент в сумочке у Вари зазвонил телефон. Она взглянула на экран, и лицо её озарилось счастливой улыбкой. Она приложила палец к губам, призывая всех к тишине.
— Тихо! Это Маша! — выдохнула она и нажала кнопку ответа. — Алло! Маша! Привет, сестрёнка! Где ты? Мы тебя обыскались, всё утро и весь вечер!
Из трубки донёсся взволнованный голос девочки, то и дело прерываемый всхлипываниями.
— Я в подвале, где раньше жила. У соседей телефон одолжила, сказала, что маме позвонить надо… Варь, я думала, ты меня бросила. Ты теперь с ними, в том красивом доме… А я…
— Ну, Маш, ну прости меня, пожалуйста, — заговорила Варя. — Ты только подумай сама: я не просто маму увидела, я сама себя нашла, почти всё вспомнила. А как выбежала за тобой в сад — тебя уже и след простыл. Ты вот что, оставайся на месте, где бы ты ни была, мы сейчас развернёмся и за тобой приедем. Слышишь? — она на секунду отняла трубку от уха и крикнула отцу: — Папа, разворачивайся! Скорее! Это Маша!
Игорь, не задавая лишних вопросов, ловко развернул машину на узкой просёлочной дороге и нажал на газ. Варе удалось убедить родителей, что она ни за что на свете не бросит Машу одну. И если они не захотят взять девочку в семью, она оформит над ней опекунство и будет заботиться о ней сама. Но Наталья и Игорь, переполненные счастьем от того, что их дочь нашлась живой и невредимой, готовы были выполнить любое её желание.
***
Прошло несколько лет. Варя, которая так и не вернулась на большую сцену, посвятила себя преподаванию. И в этот вечер в небольшом, но уютном зале балетной школы должно было состояться первое в жизни выступление её младшей сестры Марии. Роль у Маши в этом спектакле была совсем небольшая, почти эпизодическая, но Варя, глядя, как та старательно репетирует за кулисами, верила: у этой маленькой, пока ещё неуклюжей, но такой целеустремлённой девочки впереди большое и прекрасное будущее. Ведь теперь у Маши была не только старшая сестра и наставница, но и настоящая семья, которая в неё верит.