Лена позвонила в среду, около девяти вечера. Я уже была в пижаме, смотрела что-то пустое в телефон и доедала холодный рис прямо из кастрюли.
— Оль, можешь сделать мне одну вещь? Только не отказывай сразу.
Когда человек начинает с «не отказывай сразу» — это уже диагноз.
— Говори.
— Мне надо забрать вещи у Димы. Ну, у бывшего. Там немного, коробка и пакет. Ключ она передаст через консьержа, он уехал в командировку. Ты на машине?
— На машине.
— Оль, я сама не могу. Ну ты понимаешь.
Я понимала. Они расстались три месяца назад, Лена до сих пор плакала от его имени в плейлисте и не могла нормально говорить о нём даже вскользь. Я не спрашивала детали — она давала понять, что не хочет.
— Хорошо, — сказала я. — Адрес скинь.
В субботу утром я поехала.
Адрес был в Медведково, сорок минут от меня по пустым утренним улицам. Я слушала радио, пила кофе из термоса, думала о своём. Ничего особенного не ждала. Забрать коробку — это не задание со звёздочкой.
Консьерж выдал ключ без вопросов. Пятый этаж, квартира налево по коридору.
Я открыла дверь и вошла.
Квартира была обычная. Прихожая с зеркалом, куртки на вешалке. Прямо — кухня, направо — комната. Лена сказала, коробка в прихожей, но я её не увидела. Пакет тоже.
Я прошла в комнату.
Коробка стояла у окна. Рядом — пакет, завязанный. На коробке скотчем был прилеплен листок с моим именем. Ну, не с моим — с Лениным.
Я подняла коробку. Лёгкая. Взяла пакет.
И тут увидела стол.
Не стол даже — то, что на нём лежало. Я не специально смотрела. Просто там было много бумаг, и краем глаза я зацепила одно слово на верхнем листке. Потом ещё одно. Потом имя.
Ленино имя.
Я поставила коробку обратно.
Не надо было этого делать. Я понимала это даже тогда. Но взяла листок и прочитала.
Это была распечатка. Медицинская. Я не врач, но некоторые слова понятны любому человеку без образования. Дата — полтора года назад. Имя пациента — Лена. Диагноз — внизу страницы, мелким шрифтом, аккуратно.
Я прочитала три раза.
Положила листок обратно точно так же, как он лежал.
Взяла коробку и пакет. Вышла. Закрыла дверь, отдала ключ консьержу. Дошла до машины.
Сидела в машине минут десять, не заводя мотор.
Мы дружим восемнадцать лет. С первого курса. Я была у неё на двух днях рождения, когда больше никого не было. Она держала меня за руку, когда умерла мама. Мы знаем друг о друге всё — это такое общее место в дружбе, которое повторяют, не проверяя.
Я не знала этого.
Она ждала меня у себя дома.
Открыла дверь, увидела коробку, сказала «спасибо, Оль, ты меня спасла» и пошла на кухню ставить чайник. Как обычно. Голос нормальный, движения нормальные.
Я разулась. Прошла за ней.
Она стояла у плиты, спиной ко мне. Халат, волосы собраны небрежно. Обычная суббота.
— Лен, — сказала я.
— Угу.
— Я видела бумаги на столе.
Она не обернулась. Но что-то изменилось — я не слышала этого, скорее почувствовала. Плечи. Они чуть поднялись.
— Какие бумаги, — сказала она. Ровно.
— Медицинские. С твоим именем.
Чайник начал шуметь. Она не отошла от плиты.
— Ты читала.
— Да.
Пауза. Длинная.
— Случайно?
— Нет.
Она выключила чайник. Обернулась. Смотрела на меня — не с обидой, это было бы проще. Просто смотрела, как человек, которого застали за чем-то, что он долго прятал.
— Давно знаешь? — спросила я.
— Полтора года.
— И Дима знал?
— Дима знал.
Я молчала. Она прошла мимо меня в комнату, я пошла следом. Мы сели — она на диван, я в кресло напротив. Между нами — журнальный столик с засохшей чашкой и каким-то журналом.
— Почему ты мне не сказала.
Не вопрос — просто слова, которые надо было произнести вслух.
— Потому что ты бы начала.
— Что «начала»?
— Ну. Ты знаешь.
Я знала. Я бы начала помогать. Искать врачей, читать статьи, звонить каждый день, приезжать без предупреждения. Я так устроена. Лена это знает лучше меня.
— И что — лучше, чтобы я не знала вообще?
— Лучше, чтобы ты не смотрела на меня так.
— Как?
— Как ты сейчас смотришь.
Я не сразу поняла, о чём она. Потом поняла.
Я смотрела на неё с жалостью. Я не хотела. Но она это увидела быстрее, чем я сама.
Я отвела глаза. Посмотрела на журнал на столике. Там была какая-то осенняя обложка — рыжие листья, улыбающаяся женщина. Дата — прошлый год.
— Лен. Как ты сейчас?
— Нормально.
— Это не ответ.
— Оль, правда нормально. Ремиссия восемь месяцев. Я наблюдаюсь, всё под контролем. Я не умираю.
Последнее она сказала спокойно. Не для эффекта — просто потому что это нужно было произнести.
— А с Димой поэтому расстались?
Она помолчала.
— Он хотел быть рядом. Очень хотел. Так хотел, что я задыхалась. Каждый день — как ты себя чувствуешь, ты поела, ты выпила таблетки. Это от любви, я понимаю. Но я не могла. Мне нужно было просто жить, а не лечиться двадцать четыре часа в сутки.
— Поэтому и мне не говорила.
— Поэтому.
Мы помолчали. За окном шёл дождь, тихий, осенний. Лена смотрела куда-то в стену. Я смотрела на неё — теперь уже, наверное, по-другому. Старалась по-другому.
— Я не буду как Дима, — сказала я.
— Я знаю.
— Нет, ты не знаешь. Ты поэтому и не говорила.
Она чуть улыбнулась. Не широко — краешком.
— Может.
— Лен. Я не буду спрашивать каждый день про таблетки. Но я хочу знать. Просто знать. Ладно?
Она смотрела на меня. Долго.
— Ладно, — сказала наконец. Тихо.
Мы всё-таки выпили чай. Она нашла какое-то печенье в дальнем ящике, мы ели его и говорили про другое — про её работу, про мой дурацкий ремонт в ванной, который я затеяла в сентябре и до сих пор не закончила. Нормальный разговор. Почти обычная суббота.
Перед уходом я взяла её за руку. Просто так, без слов. Она не отняла.
Я спустилась к машине. Дождь уже почти кончился, только капало с деревьев.
Я думала о том, что восемнадцать лет дружбы — это не гарантия. Это не значит, что человек скажет тебе всё. Иногда именно потому что восемнадцать лет — и слишком хорошо знает, как ты отреагируешь.
Это обидно. И одновременно — нет.
Она берегла не секрет. Она берегла себя. Это разные вещи, и я не сразу это почувствовала, только уже в машине, под голыми мокрыми деревьями.
Через неделю она написала мне сама.
Просто так, без повода. Прислала мем, глупый, про кошку. Я ответила смайликом.
Потом она написала: «Была у врача. Всё ок».
Я написала: «Хорошо».
Не «слава богу», не «я так рада», не «держись». Просто — хорошо.
Она прислала в ответ одно слово: «Спасибо».
Я не совсем поняла, за что именно. За то что не стала Димой, наверное. Или просто за «хорошо» вместо всего остального.
Коробку с вещами она так и не открыла, насколько я знаю. Стоит где-то у неё в прихожей. Я не спрашиваю.
