Зоя знала, что сегодня напьётся. Это осознание приходило к ней всегда одинаково — с утра, как только она открывала глаза и видела пустую половину кровати. Егор затемно уходил на кухню, хлебал там на скорую руку чай, гремел термосом, а потом, чмокнув её в висок, уезжал на своей фуре в очередной рейс на трое суток, а то и на все четверо.
Зоя лежала, глядя в потолок, и прислушивалась к себе. В висках еще не стучало, давление пока было в норме. Но в груди, под ребрами, уже начинало разрастаться желание.
Дом был большой, Егор его отгрохал еще в лучшие времена, когда возил лес за границу. Теперь времена другие, лес возить стало накладно, он мотался по области, но дом остался.
Зоя вставала, шлепала босыми ногами по холодному линолеуму в коридор, трогала батарею — теплая, слава Богу. Муж перед отъездом котел прибавил. Заглядывала в комнату сына. Коля, двадцатидвухлетний балбес, дрых без задних ног, укрывшись одеялом с головой. Работал Коля курьером, смена через две, поэтому дома бывал часто, но толку от него никакого. С ним и поговорить-то не о чем.
Зоя шла на кухню. На столе сиротливо стояла пустая кружка Егора, рядом — тарелка с недоеденным бутербродом. Убрала, заварила себе чай, села к окну. За окном серый февраль, сугробы под окнами, грязная дорога, ведущая к остановке, и ни души. В голове сразу поплыли мысли. О том, что дочери Катьке, которая выскочила замуж и укатила с мужем-военным в какой-то Мухосранск, она не нужна. Звонит раз в месяц, говорит скороговоркой: «Мам, все нормально? Ну давай, целую». О том, что Коле на нее плевать, он приходит только жрать и стираться. О том, что она сама - никто. Сидит на шее у мужа, ни копейки своей не зарабатывает, здоровье ни к черту, а в прошлом году вообще чуть не сыграла в ящик. Вспомнила, как тогда, после микроинсульта, лежала в больнице, как боялась, как клялась себе и Егору, что больше ни капли. Ага, держи карман шире. Год почти продержалась. А потом сорвалась.
Всё, хватит! Сегодня не пьет. Точно не пьет. Она сжала кружку с чаем. Встала, решительно открыла холодильник. Там, в дверце, стояла початая бутылка «беленькой». Ее вчера подруга Зинка принесла, сидели, травили байки, пока Егор в гараже ковырялся. Зоя смотрела на бутылку. Та смотрела на Зою. Рука сама потянулась, достала. «Да просто уберу с глаз долой», — сказала она себе. Убрала в нижний шкафчик, за кастрюли.
— Мам, пожрать есть? — Коля выполз на кухню, лохматый, заспанный, в одних трусах. Сел за стол, уставился в телефон.
— Суп есть, в кастрюле, — тихо ответила Зоя.
— Ага. — Он налил себе тарелку, начал хлебать, громко чавкая. — Батя уехал?
— Уехал.
— Ну и норм. А че скучная такая? — Он мельком глянул на неё и снова уткнулся в экран.
— Не скучная. Задумалась.
— О чем? — спросил просто так, чтобы не молчать.
— О жизни, сынок.
Коля хмыкнул в тарелку. Жизнь. Он терпеть не мог этих бабских разговоров. Мать вечно ноет, то давление, то сердце, то скучно. Ну скучно — иди телевизор смотри. Он дохлебал суп, бросил ложку в раковину и ушел в свою комнату, даже не обернувшись. Через минуту оттуда затарахтели выстрелы в танчики.
Зоя осталась одна. До вечера было еще далеко. Время тянулось, как резина. Она перемыла посуду, вытерла пыль в зале, переложила с места на место вещи в шкафу. В голове было пусто и противно. Где-то в глубине души уже начинало зудеть. Ну как же так? Она же обещала. Нет, нельзя.
Она включила телевизор, наткнулась на какой-то женский сериал, где все красиво одевались и изменяли друг другу. Посмотрела минут двадцать — бесит. Выключила.
К пяти часам вечера она поняла, что проиграла. Зуд превратился в ровное, гудящее пламя, которое застилало глаза. Мысли стали четкими и простыми: «Одна рюмка. Всего одна. Просто согреться, сердце успокоить. Никто и не узнает». Зоя открыла шкафчик, отодвинула кастрюли, достала бутылку. Налила в граненый стакан грамм пятьдесят, занюхала корочкой хлеба. Выпила залпом, зажмурившись.
Тепло разлилось по груди, пустота отступила. На душе стало легче и веселее. Зоя улыбнулась. «Ну вот, совсем другое дело. Прямо полегчало». Она налила еще. Потом еще. Потом набрала Зинкин номер.
— Зинка, привет! Ты чё? — затараторила она в трубку, когда подруга ответила. — Скучища смертная. Приходи, посидим. Егор в рейсе, Коля в танки играет.
— Ой, Зой, я только с работы, ноги гудят, — заныла в ответ Зинаида, но в голосе чувствовалась готовность. — А что есть-то?
— «Беленькую» купи, а закусь есть: картошка, огурцы соленые, сало в морозилке. Приходи, развеемся. А то я тут с ума сойду в четырех стенах.
— Ну, уговорила, чертовка! — засмеялась Зинка. — Жди, сейчас только переоденусь и притопаю.
Через полчаса они уже сидели на кухне, залитой желтым светом люстры. На столе стояла початая бутылка, тарелка с нарезанным салом, огурцы, вареная картошка. Зинка, полная, краснощекая баба с громким голосом, рассказывала про свою дуру-начальницу, которая её достала.
— ...она мне говорит, Зина, а почему у тебя накладная не подписана? А я ей, блин, Марина Викторовна, я эту накладную вам лично в руки два часа назад давала! — Зинка возмущенно взмахнула руками, расплескав водку из своей рюмки. — Ну вот скажи, Зоя, за что людям такие мучения?
— Да все они скоты, Зин, — пьяно улыбалась Зоя, чувствуя, как мир становится мягким и пушистым. Голова уже приятно кружилась, давление, кажется, было в норме, но она об этом не думала. — Вон мои... Коля вышел, попросил денег до получки. Я ему дала пятьсот рублей, он даже спасибо не сказал. Уперся в свой телефон и ушел. А Катька... тьфу.
— А Катька чего? Звонила?
— А че ей звонить? — Зоя махнула рукой. — У неё своя жизнь. Муж, квартира. Я так... — Она всхлипнула. — Никому я не нужна, Зин. Никому. Егор только терпит. Работает как лошадь, а я тут... сижу, пью.
— Да брось, не наговаривай на себя, — успокаивала Зинка, разливая остатки. — Ты женщина видная, хозяйственная. Вон как у тебя чисто. А Егор твой знает, что ему дома порядок нужен. И потом, кто ж ему ужин сготовит? Давай, пей давай, не зависай.
Они выпили. Потом еще. Потом закурили, открыв форточку, хотя Егор терпеть не мог запах табака в доме. К часу ночи Зинка, захмелевшая и разомлевшая, засобиралась домой. Зоя вышла ее проводить на крыльцо. Морозный воздух ударил в голову, но не отрезвил, а только добавил дурмана. Звезды в черном небе кружились хороводом. Вернувшись в дом, Зоя на цыпочках прошла мимо Колиной комнаты, заглянула — спит, развалившись, свет от монитора освещает его лицо. Зашла в спальню, рухнула на кровать, даже не раздеваясь. Перед глазами все плыло. Она вырубилась.
Проснулась от дикого сердцебиения. Сердце бешено колотилось, готовое выпрыгнуть. В голове гудело, как в трансформаторной будке. Во рту была пустыня Сахара. И самое страшное — дикая, свинцовая тяжесть разлилась по затылку, пульсировала в висках. Давление! Зоя с трудом разлепила глаза, комната медленно вращалась. Рядом никого. На светящихся часах половина шестого утра. Еще темно. Ей стало физически плохо, к горлу подкатила тошнота. И страшно, до ледяного ужаса в позвоночнике. Каждая пьянка может быть последней. Это не просто слова. Она это знала, чувствовала кожей. В прошлый раз просто повезло, отделалась легким испугом, врачи сказали, что сосуды слабые, что это чудо, что обошлось.
Она с трудом села на кровати, держась за стену. Надо померить давление. Тонометр в зале, в тумбочке. Сделала шаг — пол качнулся. Пошла, держась за стены, боясь упасть и разбудить Колю. Нашла тонометр, села в кресло, надела манжету. Нажала кнопку. Прибор запищал, зашипел, и высветил цифры: 175/110. Зоя закрыла глаза. Пульс 112. Вот оно. Где-то внутри уже знакомо ныло, отдавало в левую лопатку. Таблетки. Где таблетки? На кухне, в шкафчике, «капотен» лежит. Она снова встала, на негнущихся ногах поплелась на кухню. Включила свет — больно резануло по глазам. Нашла таблетки, положила под язык, села за стол, положив голову на руки. Тошнило невыносимо. И стыдно было, до слез стыдно. Перед Егором, который пашет как проклятый, чтобы она ни в чем не нуждалась. Перед детьми, которым на нее плевать, но это, наверное, она сама виновата. Перед собой. Тупая, безвольная тряпка. Сама себя в могилу загоняет.
Через полчаса давление чуть отпустило, тошнота прошла. Но слабость была такая, что она еле доползла обратно до кровати. Лежала, глядя в потолок, и слышала, как за стеной зашевелился Коля, собираясь на смену. Он зашел на кухню, погремел посудой, потом заглянул к ней в комнату.
— Мать, ты чё лежишь? Я ушел, — буркнул он.
— Коля, — еле слышно попросила она. — Налей мне, пожалуйста, воды. Стакан.
Он помялся, но зашел, подал стакан, даже не глядя на ее лицо.
— На. Ты чё, опять?
— Да не пила я, голова что-то... — соврала она.
— Ну, выздоравливай. — И ушел, хлопнув дверью.
Зоя лежала и смотрела в одну точку. И вдруг такая злость ее охватила! Не на Колю, не на Катьку, а на себя. До скрежета зубовного. Ведь она же умная баба, книжки читает, телевизор смотрит, новости знает. Понимает же всё головой! А сделать с собой ничего не может. Как бес вселяется. Пока Егор дома — она паинька, чай с мятой пьет, по дому хлопочет. Только за порог — и всё, ломает её. Подруги эти, Зинка, Манька, с работы бывшей, звонят: «Зоя, давай посидим». А отказаться слабо. Страшно остаться одной.
День прошел, как в тумане. Она вставала, пила воду, опять ложилась. К вечеру давление нормализовалось, но на душе было погано. Решила: позвоню Егору, просто так. Голос его услышать.
— Алло, Зоя? — голос у него был обрадованный. — Ты чё? Случилось чего?
— Да нет, Егорушка, не случилось. Скучаю просто. Ты где?
— Да под Смоленском уже, завтра разгружаюсь, послезавтра, думаю, дома буду. К ночи. Ты как там? Давление мерила? Таблетки пьешь?
— Мерила, — соврала она. — Все хорошо, ты не волнуйся. Езжай спокойно.
— Ты это, Зоя, — голос его стал серьезным. — Ты там без меня того... не балуй. Я ж знаю твои закидоны. Ты мне обещала, помнишь? В больнице обещала.
У Зои защипало в носу. Как он догадался? Чувствует, что ли?
— Да что ты, Егор, какие закидоны? Я чай пью, — сказала она дрогнувшим голосом.
— Ну, смотри мне. Я позвоню завтра. Целую. — И отключился.
Она сидела с телефоном в руках и плакала. От жалости к себе, от любви к нему, оттого что слабая и подлая. Он там пашет, ночами не спит, а она тут... Но слезы быстро высохли. Вместо них пришло другое — злое, отчаянное решение. Хватит. Надо что-то делать. Сама не справлюсь. Но к кому идти? К врачам? Засмеют, скажут: алкоголичка. В анонимные там... страшно. А вдруг узнают? А все родственники... и правда, одни алкаши. Брат двоюродный спился, умер. Дядя родной в запое постоянно, тетка по материнской линии тоже... Наследственность, что ли, проклятая?
В этот момент снова зазвонил телефон. Зинка.
— Зойка, здорово! Как ты там после вчерашнего? Я сегодня с бодуна чуть не померла, еле на работу выползла. — затараторила она весело. — А у тебя че? Давай сегодня вечером соберемся? У меня две бутылки есть, коньяк армянский. Лешка с корпоратива принес.
Зоя слушала и чувствовала, как в груди снова заворочалось знакомое тепло предвкушения. Нет, не надо. Только не сегодня.
— Зин, я не могу, — сказала она твердо. — Плохо мне, давление скакало. Я таблетки пила.
— Да брось ты, давление — это с похмелья бывает. Коньяк как раз лечит, давление нормализует, — засмеялась Зинка. — Приходи, посидим по-тихому. Лешка спать ляжет, мы с тобой вдвоем. Я и грибочков солененьких принесла с работы, в столовой сегодня были.
Зоя молчала, борясь с собой. Сладкий яд коньяка, тихий вечер, разговоры по душам...
— Зин, нет. Спасибо, но нет. Не могу я.
— Ну, как хочешь, — обиженно протянула Зинка. — А я думала, посидим. Ну, давай тогда, выздоравливай.
Отключилась. Зоя выдохнула. Удержалась. Но радости не было, только желание завыть.
Она продержалась тот вечер, а на второй день, когда в голову полезли мысли, что Егор приедет и начнется обычная жизнь, где нельзя, она сорвалась. Налила, выпила, потом еще. И так, потихоньку, к вечеру опять была готова. И снова позвонила Зинке, и снова они сидели, и снова Зоя наутро умирала от давления и стыда.
Егор приехал, как и обещал, к ночи. Зоя встретила его, улыбалась, ужин на столе. Он уставший с дороги. Поужинал, лег спать, даже не заметив ничего. А утром, пока он спал, она пошла на кухню и открыла шкафчик. Бутылки, припрятанной ею накануне не было. Она обшарила все полки, заглянула за кастрюли, в холодильник. Пусто. Сердце упало. Куда? Кто? Она вышла в коридор, наткнулась на Егора, который уже проснулся.
— Ты бутылку в шкафчике не видел? — спросила она, стараясь говорить спокойно.
Он поднял на неё глаза. Спокойные, серые глаза. И ответил не сразу.
— Видел, Зоя. Вылил в раковину.
У неё перехватило дыхание. Сначала хотела заорать, возмутиться: как ты посмел, это моё! Но осеклась, встретив его взгляд. Взгляд был не злой, не обвиняющий. Он был какой-то... безнадежный.
— Ты что, Егор? — тихо спросила она. — Зачем?
— А ты не понимаешь? — мужчина вздохнул, потер лицо ладонями. — Я когда из гаража зашел перед отъездом таблетки твои в зале нашел, «капотен», на полу валялся. Я понял всё. Ты думаешь, я слепой? Я запах этот чую за версту. Я молчал, думал, сама справишься, остановишься. Ты же обещала, Зоя. В больнице, клялась. И что? Я на работу уезжаю и не знаю, живая ты будешь или нет, когда вернусь. Я за рулем только о тебе думаю. Думаю, не хватил ли её кондратий. Звонить боюсь, боюсь, что трубку не возьмешь. Ты меня убиваешь, Зоя. Медленно, но убиваешь.
Она стояла, как громом пораженная. Никогда он так с ней не говорил. Никогда. Он всегда был молчаливый, сдержанный, все терпел.
— Егор, я... — начала она, но голос сорвался.
— Что ты? Что ты? — он почти крикнул, и тут же сбавил тон. — Посмотри на себя. Красивая ведь баба, умная. А жизни нет. Только водка эта поганая и стыдоба. Ты скажи мне, что мне делать? Запереть тебя? К батюшке отвести? К врачам? Я уже все перебрал. Скажи, я сделаю.
Зоя молчала, чувствуя, как слезы текут по щекам. Ей было дико стыдно, что он все знает, что он видел её падение, что она такая слабая перед ним. И одновременно было облегчение, что больше не надо прятаться, врать, изворачиваться. Тайное стало явным.
— Я не знаю, Егор, — прошептала она. — Я не знаю, что со мной. Бес какой-то. Как ты уезжаешь, так пустота внутри, и хочется залить, чтоб не думать. А думать-то не о чем, ведь всё есть. А я все равно пью.
— А может, есть о чем подумать? — тихо спросил он, обнимая её за плечи. — Может, не пустота это, а тоска? По делу какому, по смыслу? Сидишь ты дома одна, детей вырастила, а они разлетелись. Я вечно в разъездах. А ты одна осталась. Раньше на работе была, в отделе снабжения, люди вокруг, суета. А сейчас что? Четыре стены, да Зинка с бутылкой. Не жизнь это.
Зоя уткнулась лицом ему в грудь и разрыдалась в голос, по-бабьи, взахлеб. Он гладил её по голове своей шершавой ладонью и молчал. Коля вышел на кухню, увидел эту картину, постоял, хмыкнул и ушел обратно, ничего не сказав.
С того дня что-то сдвинулось. Не сразу, не вдруг. Егор не стал её контролировать, не прятал бутылки, не читал нотации. Он просто был рядом. В те дни, когда он был дома, старался быть с ней. Вместе ходили в магазин, вместе смотрели вечером кино. А когда уезжал, он звонил ей каждый вечер, ровно в девять. Не чтобы проверить, а просто поговорить. Рассказать, где стоит, что видел, спросить, что она ела, какое давление. И эти звонки стали для Зои якорем. Она ждала их, она к ним готовилась. И в голову лезло меньше дурного.
Как-то раз, через пару недель, Коля, проходя мимо, буркнул:
— Мать, а чё ты все дома сидишь? Сходила бы куда. В бассейн, что ли, или на фитнес. Через два квартала в девятиэтажке спортзал открыли.
Зоя удивилась. Сын с ней вообще редко разговаривал, а тут совет дает.
— А ты откуда знаешь?
— Да объявление на столбе видел, — ответил он и ушел.
Она задумалась. А ведь правда. Егор постоянно говорит про смысл, про дело. Может, и правда, попробовать? Не сидеть же сложа руки, пока он на работе. В спортзал она пошла не сразу, дня три себя уговаривала. Зашла робко, спросила. Оказалось, есть занятия для взрослых женщин. Зою сразу взяли в оборот:
— Девушка, проходите, не стесняйтесь! У нас все свои.
Зоя стала ходить. Сначала через пень-колоду, стеснялась, чувствовала себя белой вороной среди этих активных женщин. Но они её приняли. Смеялись, рассказывали истории. И Зоя постепенно втянулась.
Тяга к бутылке не исчезла совсем, она притупилась, стала далекой и не такой острой. Иногда, проходя мимо винно-водочного отдела в магазине, Зоя чувствовала знакомый сосательный позыв под ложечкой. Но она уже знала, что это такое, и говорила себе: «Нет, Зоя, не надо. Завтра на фитнесс идти, пить нельзя».
Зинка обиделась сначала, перестала звонить, потом объявилась, злая:
— Че, Зойка, зазналась? На фитнесс ходишь, окорочками трясешь? А про подругу забыла?
— Зин, я не забыла. Просто пить я больше не хочу. И тебе не советую. Давай просто так встречаться, чай пить? Приходи, поговорим.
Зинка покрутила носом, но пришла. Посидели, попили чай с тортом. Зоя рассказывала про новых знакомых из спортзала. Зинка слушала, поддакивала, но видно было, что скучно ей без градуса. Ушла рано, и больше не звонила. Зоя вздохнула, но поняла: это цена. Цена за другую жизнь. И она готова её платить.
Прошло полгода. Лето было в разгаре. Егор, как назло, попал в аварию на трассе — не сильно, фура пострадала, сам цел, но пока шли разбирательства, ремонт, он оказался дома на целый месяц. Нежданная радость. Они вместе копались в огороде, который давно запустили, посадили зелень, огурцы, помидоры. Вечерами сидели в беседке, пили квас, который Зоя научилась делать сама. И смеялись. Много смеялись. Вспоминали молодость, как познакомились, как Колька маленький был. Егор рассказывал байки из своей дальнобойной жизни, травил анекдоты. Зоя чувствовала себя почти счастливой.
Коля привел домой девушку, светленькую, стеснительную, Настю. Зоя сначала напряглась, но Настя оказалась простая, добрая, по дому помогала, с Зоей разговаривала уважительно. Вечером посидели вчетвером, посмотрели фильм, съели арбуз. Жизнь налаживалась. Зоя ловила себя на мысли, что уже и не вспоминает, когда в последний раз пила. Не то чтобы совсем забыла, но как-то отодвинулось это на дальний план, стало неважным.
И вот однажды вечером, когда Егор возился в гараже, Коля с Настей ушли в кино, а Зоя сидела на крыльце и дышала теплым воздухом, раздался звонок. Номер незнакомый.
— Алло? — ответила она.
— Зоя Петровна? — голос женский, взволнованный. — Это из больницы скорой помощи беспокоит. Ваша подруга, Зинаида Степановна, просила вам позвонить. Она у нас. Инсульт. Состояние тяжелое. Она в сознании, но говорит плохо.
У Зои похолодело внутри. Зинка. Инсульт. Она представила её, всегда шумную, краснощекую, с громким смехом, — и вдруг парализованную, беспомощную. Сердце сжалось от боли и вины. Ведь они не виделись полгода. Она могла бы, могла бы... А что она могла бы? Зинка сама выбрала. Но всё равно на душе стало муторно.
Она оставила записку Егору, вызвала такси и поехала в больницу. В реанимацию её не пустили, только дали посмотреть в дверь. Зинка лежала, вся опутанная трубками, лицо перекошено, одна рука безжизненно лежит поверх одеяла. Но глаза... глаза были открыты и смотрели на дверь. Увидев Зою, она словно дернулась, по щеке покатилась слеза. Зоя прижала руку к стеклу и заплакала. Она стояла там долго, пока медсестра не попросила уйти.
Домой вернулась поздно, сама не своя. Егор ждал на крыльце, курил в темноте, хотя бросил год назад. Увидел её, шагнул навстречу, обнял молча. Она прижалась к нему и долго не могла успокоиться, вздрагивая от всхлипов.
— Егор, — прошептала она, наконец. — Это могла быть я. Понимаешь? Я. Если бы не ты... Если бы я тогда не остановилась...
— Тш-ш-ш, — он гладил её по спине. — Но не ты. Ты здесь. Со мной.
Через две недели Зины не стало. Зоя ходила на похороны, стояла в стороне, смотрела на немногочисленных родственников, на Лешку, бывшего мужа, который выглядел растерянным и пьяным, и думала о том, как хрупка жизнь. И о том, как близка она сама была к этому краю.
В тот же вечер, когда все разошлись, Зоя сидела на кухне одна. Егор уехал в срочный рейс, Коля с Настей были у её родителей. Тишина в доме, та самая, страшная, снова подкралась к ней. В шкафчике, в самом углу, стояла бутылка коньяка, которую Зина когда-то принесла. Зоя знала, что она там. Она сидела и смотрела на дверцу шкафчика. В голове гудело от горя. Очень хотелось забыться. Отключиться. Не думать о Зинке, о её перекошенном лице, о гробе, о сырой земле.
Она встала. Сделала шаг к шкафчику. Остановилась. В кармане завибрировал телефон. Егор. Она ответила, и голос его, уставший, но такой родной, сказал:
— Зоя, я на стоянке, заправляюсь. Как ты там? Держишься? Я думаю о тебе. Ты это... помни, что я тебя люблю. Очень.
Зоя села обратно на стул, прижимая телефон к уху, слушая его дыхание и гул машин на фоне.
— Я знаю, Егор, — сказала она тихо. — Я тоже тебя люблю. Езжай осторожно.
— Обязательно. Я завтра к вечеру буду. Жди.
Она положила трубку. Потом встала, подошла к шкафчику, открыла дверцу, достала пыльную бутылку. Открутила крышку, понюхала. Запах ударил в нос знакомой сладковатой волной. Она постояла с бутылкой в руках, чувствуя, как старая привычка шевелится внутри, как червячок. Потом подошла к раковине, опрокинула бутылку горлышком вниз и смотрела, как темная жидкость утекает в сливное отверстие, исчезает навсегда. Бутылка опустела. Зоя выбросила её в мусорное ведро, вымыла руки, налила в чайник воды.
И на душе у неё стало легко и спокойно.