Ещё в подъезде Костя уловил запах гари. «Твою ж… Только не говорите, что Катя опять…» — мелькнуло в голове, и он прибавил шагу. Последнее время жена стала рассеянной, всё валилось из рук, она могла подолгу сидеть и смотреть в одну точку. Но чтобы так горело — впервые.
Катя открыла дверь сама. Из квартиры валил дым, пахло палёным мясом. Костя чмокнул её в щёку и попытался разрядить обстановку:
— У нас сегодня новый рекорд по углеродному следу?
Катя не улыбнулась. Она стояла перед ним в домашнем платье, волосы небрежно собраны в пучок, глаза смотрели куда-то сквозь него. Красивая, как всегда, но какая-то… чужая.
— Кать, ну что ты переживаешь? Подумаешь, котлеты сгорели. Я сам всё сделаю, ты присядь.
Он прошёл на кухню. Сковорода ещё дымилась, залитая водой. В мусорке чернели угольки, напоминающие бывшие котлеты. Костя вздохнул, открыл окно, нашёл в холодильнике сосиски, поставил варить макароны. Сам нарезал салат, щедро полив его подсолнечным маслом — как он любил. Катя предпочитала сметану, но сегодня он даже не стал спрашивать.
— Ты есть будешь?
— Я не хочу. Пойду прилягу.
Она прошла мимо, и Костя вдруг поймал себя на мысли, что в последнее время они существуют параллельно. Он работает, она учится, работает в больнице, вечно уставшая, вечно в своих мыслях.
Кое-как перекусив, Костя пошёл в комнату. Катя стояла у окна, обхватив себя руками. Он подошёл, обнял со спины, поцеловал в шею.
— В субботу приедет отец с братом, кухню будем собирать. Своими руками сделаем, сэкономим на мастерах. А на сэкономленные деньги купим те стулья, что ты хотела, с резными спинками. Они, конечно, с гарнитуром не очень сочетаются, но главное, чтобы тебе нравилось…
Катя мягко высвободилась из его объятий и повернулась.
— Костя, я ухожу от тебя.
Он не сразу понял. Рука, которой он гладил её плечо, замерла.
— Что?
— Я ухожу. Я люблю другого.
Костя смотрел на неё и не узнавал. Та же милая Катя, те же синие глаза, но слова будто чужие.
— Кать, ты… это шутка такая?
— Нет, не шутка. Мы разные, Костя. Я учусь, развиваюсь, работаю над собой. А тебе ничего не надо, кроме твоей шахты и друзей. Ты даже от должности отказываешься, потому что боишься ответственности. А мне с тобой скучно.
— Скучно? — переспросил Костя, чувствуя, как внутри закипает злость. — Мы пять лет вместе, и тебе стало скучно?
— Я вышла за тебя, потому что хотела вырваться от родителей. У тебя была квартира, нормальная семья, работа… Я думала, что это любовь. А оказалось — просто удобно.
— Кто он?
— Ты его не знаешь. Мы познакомились в городе, когда я была на сессии.
— Это та подруга, у которой ты ночевала? А я потом такси оплачивал, чтобы ты не мёрзла?
Катя отвела глаза.
— Да. Мы только целовались, если ты об этом.
Костя стоял, сжимая кулаки. Внутри всё кипело, хотелось кричать, крушить, вышвырнуть её вон. Но вместо этого он подошёл к шкафу, распахнул дверцу и начал выбрасывать её вещи на пол.
— Уходи. Прямо сейчас. Забирай всё и уходи.
— Костя, я не могу сегодня, я…
— Завтра придёшь за остальным. Или я сам выкину. Решай.
Катя испуганно смотрела на него. Таким она мужа не видела никогда — обычно спокойный, мягкий, уступчивый. Она подхватила охапку вещей и выбежала в коридор. Хлопнула дверь.
Костя остался один среди разбросанных платьев и кофт. Он стоял посреди комнаты и смотрел на открытый шкаф, где теперь сиротливо висела его единственная выходная рубашка.
Потом были долгие часы блуждания по ночному посёлку. Он шёл через сосновый бор к родителям, не чувствуя ни холода, ни грязи под ногами. В голове крутились её слова: «скучный», «удобный», «не мой человек».
Он вспомнил, как всё начиналось. Катя была младше на год, училась в школе, когда он уходил в армию. На проводах она случайно оказалась в компании друзей, и Костя пропал. Писал ей письма, думал о ней всю службу. А когда вернулся, она расцвела ещё больше — тонкая, светлая, с глазами-озёрами. Друзья крутили у виска: «Такая не для тебя». Мать вздыхала: «Сынок, она же холодная, как лёд. У самой ничего нет, а нос задирает. Не будет тебе с ней счастья».
Но Костя не слушал. Он добился её, женился, поставил на ноги. Работал на шахте, брал переработки, покупал ей золото, платья, оплатил институт. А она… она просто пользовалась.
— Дурак, — сказал он себе вслух. — Какой же я дурак.
У родителей он пробыл до вечера. Гонял на мотоцикле по просёлочным дорогам, пытаясь обогнать боль. Но она сидела в нём, сжимала сердце ледяной рукой и не отпускала.
Мать, как всегда, оказалась права:
— Говорила я тебе. Но ты же упрямый.
В квартиру он вернулся поздно. Пустой шкаф, пустая вешалка в прихожей, пустота во всём доме. И в груди тоже пустота.
Полгода он жил как автомат. Работа — дом — редкие встречи с друзьями — алкоголь по выходным — снова работа. Он не подавал на развод, надеялся, что она вернётся. Глупо, по-детски, но надеялся.
Кухня так и лежала в коробках в коридоре. Руки не доходили собрать, да и зачем? Для кого?
В мае, когда зацвела черёмуха, Костя возвращался с ночной смены. Возле подъезда на лавочке сидела женщина. Она встала ему навстречу.
— Здравствуй, Костя.
Катя. Почти не изменилась. Только в глазах появилось что-то новое — виноватое, просящее.
— Привет.
— Можно мне зайти?
— Зачем?
— Поговорить надо.
Он молча открыл дверь, пропустил её вперёд.
В квартире Катя огляделась. Увидела собранную кухню (всё-таки собрал, с братом), старый стол без новых стульев.
— Красиво, — сказала она. — Ты молодец.
— Чай будешь?
— Буду.
Они сидели на кухне, пили чай с магазинным печеньем. Катя мямлила что-то про то, как она ошибалась, как поняла, что любит только его, что готова всё вернуть.
— Он меня бросил, — наконец сказала она прямо.
Костя кивнул. Он знал. Знал с того момента, как увидел её на лавочке.
— И ты решила, что я подберу?
— Костя, ты же любишь меня. Я знаю.
— А вот тут ты ошибаешься. Я любил ту Катю, которая была моей женой. А ты… ты кто? Я тебя не знаю.
Она заплакала. Красиво, с прозрачными слезами, как в кино.
— Мы можем всё начать сначала!
— Слышишь, Катя… — Костя встал, подошёл к окну. — Есть такая поговорка: разорванную рубашку можно сшить, но шов останется. И он будет натирать, напоминать. Я не хочу носить рубашку, которая мне жмёт.
— Но я люблю тебя!
— Любишь? Или я тебе просто удобен? Опять?
Она замолчала.
Костя достал телефон, вызвал такси.
— Поезжай домой. Завтра пришлю тебе сообщение — договоримся о разводе.
— Костя…
— Я не на свалке себя нашёл, Катя. Чтобы начинать с тобой с чистого листа. Если хочешь повторять — повторяй с тем, кто ещё не знает, какая ты.
Он закрыл за ней дверь и долго стоял в прихожей, слушая, как затихают шаги.
Прошло ещё полгода, прежде чем боль отпустила окончательно. Костя подал на развод, Катя не возражала. Через год он встретил Лену — тихую, тёплую, совсем не похожую на бывшую жену.
Через пять лет у них было двое детей, новая квартира, и Костя наконец согласился на повышение. Ради семьи, ради будущего.
Однажды Лена разбирала старые вещи и наткнулась на фотографию.
— Кость, а это кто? Красивая.
— Бывшая жена.
Лена всмотрелась в снимок, потом посмотрела в зеркало.
— Слушай, а мы с ней похожи!
Костя подошёл, обнял жену со спины.
— Внешне — да. А внутри — нет. Она была как пустой сосуд — сколько ни лей, всё мало. А ты… ты меня наполняешь.
Лена улыбнулась и убрала фотографию обратно в коробку.
Больше о Кате они не вспоминали.