Она позвонила в воскресенье вечером. Голос спокойный, почти извиняющийся.
— Надюш, я тут подумала. Может, я к вам на месяц? Пока ремонт. Ну, ты понимаешь.
Я понимала. Ремонт у Валентины Сергеевны шёл уже третий год. Каждый раз находилась новая причина — то плитку не привезли, то мастер запил, то сосед затопил только что уложенный пол. Я всегда слушала и кивала. Вслух говорила: «Конечно, приезжайте». Внутри считала дни.
Максим тогда сидел напротив меня и смотрел в телефон. Он слышал весь разговор. Не поднял глаз.
Она приехала в среду. С двумя чемоданами и клетчатой сумкой, в которой что-то тяжело стукалось при каждом шаге. Я не спросила, что там. Поставила чайник, показала полотенца, объяснила, где лежат запасные ключи. Вела себя правильно. Именно так — правильно. Не тепло.
Валентина Сергеевна прошлась по квартире с выражением человека, который осматривает купленную вещь. Потрогала подоконник. Заглянула в шкаф на кухне.
— Тут сквозит, — сказала она про окно в зале. — Надо бы уплотнитель поменять.
— Мы знаем, — ответила я.
— Ну раз знаете.
Она не договорила. Просто поджала губы и пошла разбирать вещи.
Первые три дня были почти терпимы.
Она вставала раньше меня, успевала сварить кашу и поставить её на плиту. Кашу я не ем с детства — от овсянки меня мутит. Валентина Сергеевна об этом знала. Мы с ней были знакомы восемь лет.
На четвёртый день она переставила мои специи. Сказала, что так «удобнее». На пятый выбросила банку с остатками томатной пасты — «уже заветрилась, я видела». На шестой попросила Максима починить полку в своей комнате. Бывшей детской, которую мы использовали как кабинет. Максим починил. Не спросив меня.
Я молчала. Складывала всё это куда-то внутрь, туда, где уже было тесно.
На седьмой день я пришла домой раньше обычного. Сдали проект, отпустили с работы в обед. Я открыла дверь своим ключом, тихо разулась в прихожей. Из кухни слышались голоса. Максим и мать. Говорили не громко, но я разобрала.
— Она не против?
— Мам, я же сказал. Всё нормально.
— «Нормально» — это не ответ. Ты с ней разговаривал?
— Поговорю.
Пауза.
— Максим. Это важно. Это нужно сделать правильно.
Я не вошла на кухню. Прошла в комнату, закрыла дверь и села на кровать. Сердце стучало неприятно, часто. Я не понимала, о чём они говорили. Но что-то в интонации матери — не злость, а именно деловитость — зацепило меня намертво.
Ночью я не спала.
Максим уснул сразу, лицом к стене. Я лежала и прокручивала фразу: «Это нужно сделать правильно». Что правильно? Что она остаётся? Что ремонт — выдумка? Или что-то другое, чего я ещё не видела?
Утром я встала первой. Валентина Сергеевна ещё спала. Максим ушёл на работу, чмокнул меня в висок, сказал «пока». Я стояла у окна с кружкой и смотрела во двор.
Её клетчатая сумка стояла у дивана в прихожей. Та самая, с первого дня. Тяжёлая, с железным стуком внутри.
Я не собиралась в неё лезть. Правда, не собиралась.
Просто сумка упала, когда я случайно задела её плечом. Содержимое рассыпалось по полу: пенал с таблетками, мятый пакет с печеньем, кошелёк, связка ключей.
И папка.
Картонная, потёртая по углам. Из-под неё высунулся краешек документа. Я увидела адрес. Наш адрес. Улица, дом, квартира. И ниже — фамилия. Не моя. Не Максима.
Её.
Я собрала всё обратно в сумку. Папку не открыла.
Руки не слушались. Я поставила сумку на место, пошла на кухню, включила воду. Долго мыла руки, хотя они были чистые.
Думала: может, это старые документы. Может, она была прописана здесь раньше. Может, что угодно.
Но адрес был сегодняшним. Та же улица, что переименовали три года назад. Значит, документ — свежий.
Я позвонила Максиму. Он не взял трубку. Написал через минуту: «На совещании. Что случилось?»
Я напечатала: «Ничего. Потом».
Удалила. Написала снова: «Мне нужно с тобой поговорить сегодня вечером».
Отправила.
Он ответил смайликом с большим пальцем вверх.
День тянулся как резина.
Валентина Сергеевна вышла к завтраку в десятом часу. Поздоровалась. Спросила, не осталось ли вчерашнего супа. Я сказала, что осталось. Разогрела. Поставила перед ней. Мы сидели за одним столом, и я смотрела на неё и думала: она знает, что я нашла. Или нет?
Лицо у неё было обычное. Немного уставшее. Она ела суп, дула на ложку, смотрела в окно.
— Хорошая погода, — сказала она.
— Да, — ответила я.
— Весной всегда так. Обманчиво.
Я не поняла, к чему это. Промолчала.
После обеда она легла отдохнуть. Я сидела в зале и смотрела в экран ноутбука, не читая ни слова. В голове крутилась одна и та же мысль: зачем свежие документы с нашим адресом и её фамилией?
Вариантов было два. Оба — плохие.
Максим пришёл в восемь. Разулся, повесил куртку, крикнул в сторону кухни: «Мам, привет». Зашёл ко мне в комнату, закрыл дверь.
— Ну что случилось?
Я смотрела на него. Он стоял расслабленный, почти весёлый. Хороший день, видимо.
— Расскажи мне про документы, — сказала я.
Что-то в его лице сдвинулось. Едва заметно, но я восемь лет смотрела на это лицо.
— Какие документы?
— Те, что у твоей мамы в клетчатой сумке. С нашим адресом и её фамилией.
Молчание было секунды три. Потом он сел на кровать.
— Надь, я хотел сам тебе сказать.
— Когда?
— Скоро. Я искал момент.
— Максим. — Я почувствовала, что голос стал тише. Так всегда, когда по-настоящему страшно. — Что это за документы.
Он потёр лоб. Посмотрел в сторону.
— Мама хочет переоформить на себя долю. В качестве обеспечения. Она дала нам деньги пять лет назад, помнишь? На первоначальный взнос. Тогда не оформили бумаги, а сейчас она… ну, беспокоится.
— Беспокоится.
— У неё пенсия маленькая. Она говорит — мало ли что. Хочет иметь гарантии.
— Гарантии, — повторила я. Просто так. Чтобы слово заняло место в воздухе.
Максим наконец посмотрел на меня.
— Надь, это формальность. Мы же никуда не денемся. Это просто бумага.
— «Просто бумага» — это наша квартира.
— Ну, частично. Треть. Это справедливо, она же вложила…
— Максим. — Я встала. — Твоя мать приехала «на месяц». Привезла с собой готовые документы. И ты знал об этом.
Он не ответил.
— Ты знал до того, как она приехала?
Пауза была слишком длинной.
— Я знал, что она хочет поговорить об этом.
— Поговорить. А документы уже готовые.
— Она просто подготовилась заранее. Это не значит…
— Это значит именно то, что значит.
Я вышла из комнаты. Прошла на кухню. Налила воды. Выпила стоя, у раковины.
Через минуту в дверях появилась Валентина Сергеевна. Халат, тапочки. Лицо без выражения.
— Поговорили? — спросила она.
— Поговорили.
Она вошла, села на стул. Положила руки на стол — ровно, спокойно.
— Надя, я понимаю, что это неприятно слышать. Но я не враг тебе. Я просто хочу иметь угол. В старости. Это нормально — хотеть угол.
Я смотрела на её руки. Пальцы без колец, чуть распухшие суставы. Старые руки.
— Валентина Сергеевна. Почему вы не сказали мне об этом сразу?
— Потому что я не знала, как ты отреагируешь.
— И поэтому приехали с готовыми документами.
— Я хотела, чтобы сначала мы привыкли друг к другу. Чтобы ты видела, что я не обуза.
— Вы переставляли мои специи и выбрасывали мою еду.
Она помолчала.
— Это привычка. Я не со зла.
Я не знала, смеяться или нет. Это было так точно про неё, про всё это — привычка, не со зла — что даже злость куда-то сползла.
— И что теперь? — спросила я.
— Я хочу, чтобы мы жили нормально. Все трое. Это моя семья тоже.
— Но квартира — наша.
— Была бы вашей, если бы не мои деньги.
Вот это был настоящий разговор. Не тот, что мы вели восемь лет вокруг да около.
Максим вошёл тихо. Встал у холодильника, руки в карманах.
— Мам, — сказал он. — Убери документы.
Она повернулась к нему.
— Что?
— Убери документы. Я сказал.
— Максим, я просто хочу…
— Я слышал, чего ты хочешь. — Голос у него был ровный. Не злой, но без той мягкости, которая всегда в нём появлялась рядом с ней. — Ты хочешь угол. Хорошо. Но не так.
— Тогда как?
— Не знаю. Поговорим. Но не с готовыми бумагами за спиной.
Она смотрела на него долго. Потом встала, одёрнула халат.
— Ты всегда был на её стороне.
— Мам. Я на стороне нашей семьи. Это она.
Валентина Сергеевна ушла к себе. Дверь закрылась — не хлопнула, просто закрылась. Это было почти хуже.
Мы с Максимом долго сидели на кухне. Он налил себе чай, мне — тоже. Мы не разговаривали. За окном кто-то заводил машину, долго, несколько раз.
— Она правда одна, — сказал он наконец. — Ремонта никакого нет. Квартиру она сдала. Уже два месяца живёт у подруги.
Я посмотрела на него.
— И ты молчал.
— Я не знал, как сказать. Она просила не говорить.
— Почему?
— Говорит, что не хочет быть обузой. Но при этом… — Он остановился. — Она не умеет просить по-человечески. Никогда не умела. Вот и придумала эту схему с документами. Чтобы было не просьба, а как бы договор.
Я думала об этом. О том, что человек в семьдесят лет, с маленькой пенсией, с суставами, которые болят, — придумывает схему, потому что не умеет просто сказать: мне страшно, мне негде жить, можно я буду рядом.
Это было и грустно, и злило одновременно.
— Максим, — сказала я. — Мне нужно, чтобы ты больше не принимал таких решений без меня. Вообще никаких.
— Да.
— Не просто «да». Мне нужно, чтобы ты понял.
Он поднял на меня глаза.
— Я понял, Надь. Правда.
Утром Валентина Сергеевна вышла на кухню с папкой. Положила её на стол передо мной. Я смотрела на картонную обложку.
— Там внутри ничего не подписано, — сказала она. — Я хотела сначала поговорить. Честно.
Я не стала говорить, что документы с готовым адресом и фамилией — это не совсем «сначала поговорить».
— Валентина Сергеевна. Вы хотите жить с нами?
Она смотрела в окно.
— Если вы не против.
— Это не ответ на мой вопрос.
Пауза.
— Да, — сказала она наконец. Коротко, без обёртки. — Да. Хочу.
— Тогда мы поговорим. По-человечески, без документов. Но я хочу знать всё сразу. Не по кусочкам.
— Хорошо.
— И специи я расставляю сама.
Она поджала губы. Потом — неожиданно — коротко усмехнулась.
— Договорились.
Это была не победа. И не поражение. Просто первый разговор, который мы должны были провести восемь лет назад, но всё откладывали — она, я, Максим, — потому что так удобнее. Говорить вокруг да около, не называть вещи своими именами, делать вид, что всё само устроится.
Папку она забрала с собой.
Я не знаю, выбросила она её или нет.
Наверное, нет.
