Глава 3
Санька проснулся от тишины. Ветра не было. Не было и привычного городского шума. В избушке было сумрачно, сквозь затянутое пузырём окошко пробивался ровный, белый свет. Деда на нарах не было, печка остыла, но в воздухе ещё держалось тепло. Санька сел, протёр глаза и тут только понял, в чём дело. Свет был какой-то неживой, белый. Он спрыгнул с нар и толкнул дверь.
Дверь открылась с трудом, уткнувшись в сугроб. За ночь выпал снег. Много снега. Тайга преобразилась. Вчерашняя чёрная, хмурая, сегодня она стояла нарядная, чистоплотная, притихшая. Санька, ахнув, шагнул в сугроб и провалился почти по колено. Снег был сухой и лёгкий, как пыль.
Егорша сидел на валуне возле избушки, нахохлившись, в тулупчике, и курил трубку, пуская дым в сырой, неподвижный воздух.
— Деда, снег! — закричал Санька.
— Вижу, — не оборачиваясь, ответил дед. Голос у него был невесёлый. — Не ко времени. Рановато.
— Почему не ко времени? Красота же!
— Красота-то красота, — Егорша сплюнул. — А вот как мы теперь лодку назад поведём, по такой шуге? Вода-то холодная, лодку льдом обожмёт. Не пробиться.
Санька только сейчас понял смысл дедовой хмурости. Они были отрезаны. Не то чтобы совсем, пешком можно было попытаться выйти, но с ребёнком, по свежему снегу, без дороги, через буреломы и распадки — дело гиблое. Надо было ждать. Либо мороз ударит и схватит реку льдом, тогда можно по льду. Либо снег сойдёт, что вряд ли.
— Ничего, Саня, — Егорша поднялся, разминая ноги. — Сидеть будем. Еды дня на три-четыре есть. А там видно будет. Главное — не дрейфить.
Они позавтракали остатками вчерашней тушёнки, запили горячим чаем. Дед целый день колол дрова — старые плахи, что лежали под навесом за избушкой. Санька помогал таскать поленья в избу, складывать у печки. Дело нашлось, и это отвлекало от тревожных мыслей. К вечеру небо прояснилось, выглянуло солнце, снег заискрился нестерпимо ярко, и ударил мороз. Термометра у них не было, но Егорша, глянув на звёзды, сказал, что за ночь градусов под тридцать будет.
Так и случилось. Ночью Санька просыпался от холода, хотя снаружи его грел спальник, а избушку — натопленная печка. Стены жалобно потрескивали от мороза. Утром, когда он выглянул, мир был скован ледяным панцирем. Снег звенел под ногой, как стекло. Дым из трубы поднимался в небо ровным, прямым столбом.
— Лёд встал, — констатировал Егорша, вернувшись с реки. — В теснине ещё шумит, а в протоке уже затянуло. Через пару дней можно будет попробовать выйти по льду. Только осторожно.
Два дня пролетели в зимнем таёжном быту. Санька быстро освоился: таскал воду, собирал сухие ветки для растопки, учился правильно затапливать печку, чтобы не угореть. Егорша рассказывал ему про тайгу, про повадки зверей, про то, как читать следы. Санька теперь знал, что вот этот узкий, цепочкой — след лисы, а этот, глубокий, размашистый — сохатый прошёл ночью.
На третий день утром Егорша, сходивший на реку, вернулся озабоченным.
— Лёд в протоке окреп. Можно идти. Собирайся, Саня. Завтра на рассвете выйдем. По льду до лодки, а там и по реке быстрее будет. Лодку тут оставим, весной заберу.
Санька, хоть и привык к избушке, обрадовался. Всё-таки домой хотелось. Но радость его была недолгой. Вечером, когда они сидели при свете самодельного жирника (батарейки в фонарике сели), Егорша, возившийся с починкой лыжи, вдруг замер и поднял голову. Лицо его напряглось.
— Тихо, — шепнул он.
Санька прислушался. Сначала ничего не было слышно, кроме потрескивания дров в печке. А потом он услышал. Снаружи, в морозной тишине, раздавался звук. Тяжёлый, хрустящий шаг. Кто-то большой шёл по снегу вокруг избушки. Шаг, ещё шаг... остановка... хруст... шумное, сиплое дыхание.
У Саньки кровь отлила от лица и прилила к пяткам. Он посмотрел на деда. Егорша сидел неподвижно, сжимая в руке сапожное шило. Взгляд его был прикован к двери.
— Кто это, деда? — одними губами спросил Санька.
— Молчи, — так же беззвучно ответил дед.
Шаги приблизились к самой двери. Послышалось сопение, возня. В дверь ударили. Раз, другой. Избушка вздрогнула. Санька вжался в нары, чувствуя, как колотится сердце где-то в горле. Егорша медленно, стараясь не скрипеть, встал, взял из угла топор и встал напротив двери. Снаружи снова засопели, потом послышался царапающий звук — кто-то скрёб когтями по дереву.
— Медведь, — выдохнул наконец Егорша, не оборачиваясь. — Проснулся и жрать хочет, подлюга. К теплу нашему пришёл.
Санька с ужасом смотрел на дверь, которая ходила ходуном под ударами могучего тела. Ему казалось, что ещё минута — и брёвна разлетятся в щепки, и в избу ворвётся огромный, лохматый ужас. Но избушка, сложенная на совесть, держалась. Брёвна были толстые и крепко скреплённые. Медведь бился долго. Он обошёл избу кругом, попробовал подкопать, но мёрзлая земля не поддавалась.