Часть цикла «Ужасы» на ЯПисатель.рф
Декабрь. Конец декабря, где-то там дата... двадцать восьмое? Тридцатое? Серый не помнил — вообще не помнил — и какая-то часть его головы сказала ему, что это не важно. Совсем не важно. Когда тебе двадцать два, в кармане билет на Ташкент, а вокруг такой ветер, что заклёпки на куртке поют, как... ну, как звезда умирает, наверное. Таким звуком.
Кожанка была правильная. Не подделка — настоящая, ощутимо тяжелая, четыре кило чистой шкуры, заклёпки везде: горло, рукава, спина (на спине-то зачем, загадка), но выглядит зверски, совершенно зверски. Октябрь, возле «Динамо», какой-то мужик, торговля минут сорок, чуть не дошло до рук, потом как-то сразу обнялись, разошлись оба довольные — странное такое перемирие. Стоила две стипендии. Волосы ниже плеч, грязные, третий день без мытья, потому что в общаге горячую воду отключили и никто не торопился включать.
В ушах — Цой. Вернее, в Walkman из третьего магазина на барахолке, куплен дёшево, нет, не дёшево — за совершенно идиотские деньги, заплетены наушники из белого поролона, а из них лезет голос мёртвого человека. Уже полтора года как мёртвого. «После красно-жёлтых дней начнётся и кончится зима...» Серый слушал одно и то же — перемотка, слушанье, перемотка, слушанье, — это была уже привычка или невроз, или и то и другое; в час ночи на пустой платформе Московского вокзала никого это не волновало.
Но платформа была пуста. Совершенно. Для Москвы это было... неправильно. Даже ночью, даже в декабре, даже в это время. Табло над кассой показывало 00:47. Четырнадцать минут. Может, пятнадцать.
Беляш.
Ларёк у края платформы, из деревянных досок, перекошен (или казался перекошен), на борту буквы «ГОРЯЧАЯ ВЫПЕЧКА», раскрашено трафаретом, некоторые буквы вообще облупились. Внутри — большая тётка в пуховом платке, фартук, руки красные от работы. Рубль за беляш. Серый дал мятую бумажку, получил бумажный кулёк, промасленный.
Горячий. Аномально горячий — как будто его секунду назад из масла. Фритюрница (кастрюля? большой ковшик?) выглядела очень чёрной, очень холодной, ненастоящей. Откусил. Мясо — нормальное мясо, наверное. Лук. Перец. Тесто хрустящее, сучковатое, жирное, оно уже начинало приклеиваться к бумаге. Обычный вокзальный беляш, который потом два дня будет давить в желудке, но в 00:47 декабрьской ночи выбирать было нечего.
Поезд прибыл в 01:01. Или не прибыл. Может, уже стоял. Серый клялся, что секунду назад платформа была абсолютно пуста — рельсы, гравий, почернелые доски, — потом он моргнул, и вот. Состав. Длинный, красно-серый, окна узкие, внутри светло, мягко, белым светом. Чистый. Не просто чистый — стерильный, как операционная в плохой фантастике. На борту буквы: «АЭРОЭКСПРЕСС».
Слово новое. Никогда не видел.
Ну и? Пока он в общаге пиво пил и Летова слушал, страну переделали, видимо. Рушат одно — строят другое, с аэроэкспрессами, с чудесами. Двери раскрылись бесшумно, скользнули вбок, плавно, очень тихо.
Внутри запаха не было. Совсем. Не людей, не резины, не табака, не того советского запаха — мокрая шерсть, железо и казённость какая-то. Воздух, как будто кто-то вытащил настоящий и засунул подделку. Серый почувствовал это затылком — не мысль, а ощущение, неправильное ощущение.
Кресла серые, мягкие, с подголовниками. Табло над дверью — цифровое, зелёные буквы на чёрном, строка бегущая. «Следующая станция...» и пусто. Никакого названия. Точки.
В вагоне двое. Женщина у окна — пальто, руки на коленях, глаза открыты, не спит, смотрит вперёд. И мужчина — в тёмном костюме, другой ряд, ближе к двери, тоже смотрит, тоже не моргает. Серый прошёл мимо, кивнул. Ноль — абсолютный ноль реакции.
Москвичи.
Сел, вытянул ноги. Walkman крутил плёнку. «...начнётся и кончится зима...» Перемотка. Щелчок. Плёнка. Стоп. Play.
«После красно-жёлтых дней начнётся и кончится зима.»
Та же строчка. Перемотал не туда. Ещё раз — двадцать секунд. Стоп. Play.
«После красно-жёлтых дней начнётся и кончится зима.»
Серый вытащил кассету. «КИНО — Последний герой», переписанная сотню раз, фломастер на боку. Вставил обратно.
«Послекрасножёлтыхднейначнётсяикончитсязима.»
Голос Цоя, это точно Цой, но... интонация сломалась. Между словами — ничего. Никаких вдохов. Одна сплошная линия, как если бы дыхание забыли добавить в копию. Что-то научилось произносить буквально, но не понимает про паузы, про то, что живой человек должен где-то воздух брать.
Наушники наружу.
Тишина — не обычная, плотная, как вата в ушах, давящая. Поезд не стучал. Не гудел. Вообще никаких звуков — в окно чернота, не ночь, не тоннель, просто чёрный экран, будто мир вырубили нафиг.
Он встал. Ноги ватные. Не от страха — от того, что пол не вибрировал. Поезд двигается (наверное, двигается?), но не дышит, не пульсирует, ничего. А под рёбрами уже холодок такой поселился, противный, мерзкий, свернулся комком и лежит.
Спросил у женщины:
— Вы не знаете... когда остановка?
Голова повернулась. Медленно. Глаза открыты, зрачки норма, губы закрыты. Смотрела. Секунду. Две. Пять. Отвернулась.
Мужчина тоже повернулся — такой же скоростью, такой же рыбий взгляд, такой же поворот обратно.
В груди как кто-то дёрнул за верёвку, привязанную где-то между лёгкими. Читать далее ->
Подпишись, ставь 👍, Достоевский бы страдал, но подписался!
#ужас #аэроэкспресс_1991 #группа_кино #ночной_поезд #Цой #страшная_история #мистика #временная_аномалия