Часть цикла «Тёмная романтика» на ЯПисатель.рф
Марина приехала в Луксор каталогизировать находки. Керамика, стельные обломки, битый алебастр — работа скучная и нужная. Грант выделили скромный (восемь тысяч по бумажкам, но в руках всегда меньше). Гостиница, честно сказать, была гадость: хлорка въелась в стены, кондиционер жужжал через день, как умирающее насекомое. Но в целом — всё по графику. Без неожиданностей.
На третий день.
В хранилище спустился Фарук. Просто вошёл — и всё. Он не был археологом, это было ясно с первого взгляда. Не реставратор, не охранник, не из администрации (точнее, в администрации его никто не мог назвать по имени, если прямо спросить). Экспедиция гадала: министерство древностей? национальная охрана? какой-то местный влиятельный персонаж, который ходит по объекту с выражением, будто этот склеп принадлежит ему лично — унаследовал от предков, обижен тысячелетней несправедливостью. Марина решила не напрягаться. Бюрократ, значит бюрократ. Они иногда приходили, трогали артефакты пальцами, спрашивали о сроках, уходили.
Фарук не спрашивал.
Он просто стоял у стены — там, где штукатурка держалась на честном слове, охра, копоть, малахитовая зелень. Фреска. Профиль женщины. Глаз — вытянутый, подведённый в два слоя чёрного. Пальцы, которые держат цветок лотоса (или держали, две тысячи лет назад).
— Вы знаете, кто это? — спросил он. Спиной к ней. Даже не оглянулся.
Голос низкий, акцент — не британский, не американский, что-то совсем третье, как пряность, которую узнаёшь, но назвать не можешь.
— Жрица, похоже. Двадцатая династия. — Марина говорила профессионально. Без лишних слов.
— Нет.
Он повернулся — и тут у неё в груди что-то дёрнулось. Не дёрнулось, а рвануло, как рыба на крючке. Глаза. Тёмные так, что зрачок и радужка сливались в одно пятно. Не красивые — боже упаси, красота тут вообще ни при чём. Но. Смотреть на них было как смотреть в дыру в полу: ты знаешь — не надо, там глубоко, опасно, — и всё равно наклоняешься, и всё равно смотришь.
— Это не жрица. Это предупреждение.
Марине хотелось смеяться. Смешно, правда? Но смеяться не получилось. В горле встало.
Он ушёл (просто вышел, не поворачиваясь). Она просидела в хранилище часов до десяти, разбирала черепки — мех, мех, мех по одному — и мозг её тормозил. То думала о надписях на стенах, то о кофе (холодный, дрянной, но хоть что-то), то старалась вообще не думать. Из этого ничего не выходило.
***
Утро. Напротив гостиницы, в кафе, где готовили резкий чёрный кофе в крошечных чашечках — он. Сидел, пил, и вот это всё было. Марина прошла мимо. Остановилась (не поняла почему, просто остановилась). Может, вернуться?
— Вчера вы не договорили, — сказала она. — Это предупреждение о чём?
Фарук поднял глаза. Усмехнулся (половина рта, вторая остаётся серьёзной) — и: — Сядьте.
Она села. Потом долго гадала — почему. Просто потому что он попросил? Потому что хотелось? Потому что уже не было возврата?
Он рассказывал. Не мистику, не глупости про проклятия фараонов (боже упаси) — просто историю. Только историю, которую она не встречала ни в одной статье, ни в одном архиве. Женщина на фреске — переводчица, не жрица. Жила при дворе, четыре языка, в том числе один, который уже никто не говорит; её убили не за измену, не за воровство, а потому что она перевела текст, который переводить было нельзя. Запрещённый текст. Опасный. Что именно — Фарук не объяснил.
— Какой текст?
Он достал из кармана лист (сложенный, помятый). Копия. Письмо иератическое, но с вкраплениями — символы, которые она не узнала. А Марина узнавала почти всё. Почти.
В груди что-то шевельнулось. Не страх — холоднее, чем страх. Как перед экзаменом, к которому не готовилась. Или перед разговором, после которого ничего уже не будет, как было.
— Откуда это?
— Нашёл. Давно.
Он либо не врал, либо врал так хорошо, что разницы не было. В этом была вся разница.
***
Прошла неделя. Потом вторая. Марина каталогизировала днём (керамика, фрагменты, пыль, пыль, пыль), а вечерами — сидела с Фаруком. В кафе, на набережной, один раз на его крыше (дом старый, 18 век может быть, или 19-й; турецкой постройки, двор внутри, фонтан, который работал через раз). Разбирали текст. И Марина замечала — ловила себя на том — что смотрит не на бумагу. На его руки. Длинные пальцы, загорелые до бронзы, с пятном туши на указательном. Простое дело, но.
Фарук замечал (конечно, замечал). Ничего не говорил.
Однажды вечером (жара спала, но воздух остался густой, как сироп) Марина спросила:
— Зачем вам я? Вы же знаете арабский, коптский, фрагменты иератики... зачем московский египтолог, грант на восемь тысяч, никому не известная, случайная?
Фарук молчал. Долго. Потом:
— Потому что я не вижу. А вы видите. Пока видите.
Он смотрел на неё, и за его спиной Нил блестел — чёрное золото, волны, отражения. Где-то выл осёл (истошно, как от боли). Где-то музыка (та самая, которая хочет вырвать из груди что-то; не понимаешь слов, но слёзы идут сами).
Марина подумала: надо встать и уйти. И не встала. И не ушла. Читать далее ->
Подпишись, ставь 👍, Чехов молча одобряет!
#тёмная_романтика #Египет #Луксор #запретная_страсть #археология #тайна #древний_текст #загадочный_незнакомец