Возможно кто то узнает себя). Юмор.
Безусловно, мой скромный вклад в социальную динамику является актом высшего гуманизма. Я вижу себя неким архитектором подлинности, скромным ремесленником, чей инструмент — слово, а материал — скучная, пресная ткань человеческого общения. Без моих титанических усилий всё погрузилось бы в трясину взаимных комплиментов и удушливого согласия. Разве может дух прогресса парить в таких болотах? Нет. Ему нужна встряска. И я обеспечиваю её с щедростью мецената, даря каждому участнику моего проекта бесценный дар — точку зрения.
Моя методика безупречна в своей простоте, враньё - это дар. Встречаю я, к примеру, нашего общего знакомого, Ивана. Прекрасный человек, но, увы, пребывает в блаженном неведении относительно того, что о нём думает на самом деле его друг, скажем, Сергей. Можно ли оставить Ивана в этом вакууме лживой гармонии? Это было бы преступно. С отеческой нежностью я беру на себя роль просветителя: «Ваня, мне, как твоему другу, мучительно больно это произносить, но Серёга вчера, за рюмкой чая, излил целый поток откровений. Назвал тебя, цитирую, “окончательным лузером с амбициями дворового кота”. Сетовал, что твоё присутствие на вечеринках снижает средний IQ компании ровно вдвое». Я наблюдаю, как в глазах Ивана зажигается искра — не гнева, нет! — а благодарного понимания. Он наконец-то видит суровую, но "честную" картину мира, которую я для него так бережно нарисовал.
Но разве справедливо обделить вниманием Сергея? Ни в коем случае. Мой гуманизм всеобъемлющ. При следующей встрече я, обволакивающим голосом доверенного лица, шепчу ему на ухо: "Серёж, только между нами: Иван просто пышет к тебе злобой. Утверждал, что твои бизнес-идеи пахнут нафталином и беспросветностью, а твоё чувство юмора — это крик души недоученного клоуна. Намекнул, что при личной встрече непременно выразит это тебе в максимально наглядной, почти что тактильной форме". Сергей хмурит брови, кивает с мрачной решимостью. Он подготовлен. Он вооружён. Кулаки сжаты. Глаза наполнены кровью. Я же, исполнив свой долг, отхожу в сторону, смиренно стирая со лба капли трудового пота.
Апофеозом этого тонкого социального перформанса становится наша общая встреча. Я являюсь туда конечно же последним, подобно дирижёру, входящему в заполненный оркестром зал. И — о, дивное созвучие! — мои мелодии начинают звучать. Иван и Сергей, оба вооружённые добытыми мной эксклюзивными истинами, мгновенно демонстрируют ту самую интенсивность диалога, о которой мечтают все психологи. Их беседа лишена пошлых условностей. Она насыщенна, конкретна, наполнена живыми эмоциями и яркими жестами. Они не просто общаются — они активно обмениваются мнениями, включая, в кульминационный момент, и невербальные их формы. Это чистейший образец искренности, лишённый лицемерных покровов.
Наблюдая эту живую, дышащую сцену с безопасного расстояния, я испытываю глубокое удовлетворение. Я не подстрекатель. Я — садовник, бережно выпалывающий сорняки банальности, чтобы дать прорасти пышным цветам подлинных, неприкрытых чувств. Пусть их аромат иногда резковат, а форма роста — порывиста и колюча. Зато в ней нет фальши. А в нашем приглаженном мире, согласитесь, такая аутентичность — поистине редкий и ценный экземпляр. Моя скромная миссия выполнена.