В гастрономе «Снежинка», что на углу Пролетарской и Восьмого Марта, за прилавком кулинарного отдела стояла Зинаида. Была она ядреной бабенкой, с таким румянцем, будто ее только что от печки отвели, и с таким легким нравом, что любой хмурый покупатель, глядя на нее, сам начинал улыбаться. Мужики, конечно, норовили щипнуть ее за округлости, но Зинаида была строга и на лишние вольности никого не подпускала.
Ждала она своего Эдика, который укатил на заработки аж на Новую Землю, на два года. Письма от него приходили длинные, скучные, про вечную мерзлоту и полярную ночь, но Зинаида их перечитывала по пять раз, представляя, как он вернется, закружит ее в танце прямо в зале, при всех.
Но времена наступили другие. Мода пришла, как зараза: худеть. Все журналы «Работница» да «Крестьянка» только и делали, что пели дифирамбы манекенщицам, тощим, как вешалки. Раньше Зинаида чувствовала себя королевой — грудь колесом, бедра тугие, коса — во! — а тут начала ловить на себе косые взгляды. То какая-нибудь покупательница, сама похожая на селедку, бросит: «Вам бы, девушка, творожку обезжиренного, а не слоек с повидлом». То в очереди захихикают: «Вот это кадр, в дверь не пролезет». Зинаида крепилась, улыбалась, но внутри у неё что-то надламывалось. И решила она: кровь из носа, а поражать Эдика «легкостью и грацией» она будет, как та манекенщица из польского фильма.
Сначала ушел румянец. Куда-то испарился, словно его тряпкой стерли. Лицо стало сероватым, нездоровым. Потом пропала улыбка. Зинаида, которая раньше с каждым покупателем могла обсудить и погоду, и урожай, теперь отпускала товар молча. Вместо привычных пирожков с ливером и стакана сметаны, она на обед брала только салат из вареной свеклы. Подруги по прилавку, Надька из молочного и Люська из бакалеи, сначала ржали:
— Зинка, ты чего? Глянь, на кого ты стала похожа! — гудела Надька, подпирая мощным плечом дверь подсобки. — Вчера идешь, а я смотрю: юбка сзади болтается, как на пугале огородном!
— Отстань, Надь, — глухо отвечала Зинаида, рассматривая себя в маленькое зеркальце. — Ничего ты не понимаешь. Эдик привык к европейскому уровню. Там таких, как я, за людей не считают. Стыдно ему будет меня своим коллегам показать.
— Кому показать? Пингвинам, что ли, на Новой Земле? — встревала Люська, жующая бутерброд с докторской колбасой. — Ты посмотри на себя! Мешки под глазами, волосы полезли! Вчера полы мыла, а они комками на тряпке оставались. Доиграешься, Зинка!
— Сама ты доиграешься, — огрызалась Зинаида, запахивая белый халат. — Это очищение организма идет. Шлаки выходят.
— Шлаки у неё выходят, — фыркала Надька, откусывая пирожок. — Ты ж без соли всё ешь! Какие шлаки?
Но Зинаида стояла на своем. Она купила по большому блату у Надькиной знакомой спекулянтки дивный венгерский костюм. Пятидесятый размер! Для неё это была победа. Правда, сел он на ней не так, как в журнале. Чуть сборил под мышками, чуть натягивал на бедрах. «Ничего, — думала Зинаида, крутясь перед зеркалом. — Пара кило еще сброшу, и будет как влитой». А ещё она купила дурацкую повязку на голову, называемую модным словом «тюрбан». В зеркале отражалась незнакомая, испуганная женщина с пятнистой кожей.
Доходило до абсурда. Мужики, которые раньше в очередь выстраивались, чтобы пошутить с румяной продавщицей с ямочками на щеках, теперь шарахались. Кто-то из старых знакомых, дядя Коля из мясного павильона, встретив её в очереди за кефиром, откашлялся и робко спросил:
— Зинаида, вы уж простите, не больны ли часом? А то вид у вас… того… Сходили бы к врачу, а? Я вот копченостей могу подогнать, сил-то и набраться…
— Здоровей всех вас буду, дядя Коля, — отрезала Зинаида и демонстративно купила ряженку.
— Ну, смотри, — крякнул он и отошел. — Гляди, не заиграйся.
Надька с Люськой уже и не пытались её уговаривать. Только вздыхали за её спиной.
За день до приезда Эдика Зина отправилась в родной гастроном, но уже не за прилавок, а в зал. Хотелось ей купить всего самого вкусного, что она так любила раньше и что теперь себе запрещала. Она подошла к Надькиному прилавку в кулинарии и, нервно теребя ремешок сумочки, сказала:
— Надь, дай-ка мне… рулетиков с ветчиной, штук десять. Вон тех, с хреном. И вот эту курицу гриль, побольше. И ещё — языка заливного полкило. И пирожных заварных четыре штуки.
Надька, увидев её, ахнула про себя. Зинаида была в том самом венгерском костюме, который висел на ней, как на пугале, и в нелепом тюрбане. Но Надька смолчала, быстро нарезала, завернула, понимающе улыбнулась: «Для Эдика, что ли?»
— Для него, — коротко бросила Зинаида и, расплатившись, быстро ушла.
Дома она накрыла стол: скатерть накрахмаленная, салфетки, рюмки хрустальные, которые доставала только на Новый год. Поставила пластинку Пугачёвой, с «Арлекино», которую они с Эдиком слушали перед его отъездом. Приняла душ, накрутила бигуди, накрасила губы яркой помадой, которая теперь смотрелась на её бледном лице кровавой раной. Надела костюм, тюрбан. Встала перед зеркалом и чуть не заплакала. Из зеркала на неё смотрела чужая, нелепая женщина с испуганными глазами и серой кожей. «Ничего, — подумала Зинаида, сглатывая комок в горле. — Зато похудела. Он меня любит. Он поймёт».
Звонок разорвал тишину, и Зина распахнула дверь, стараясь улыбнуться прежней, широкой улыбкой, но губы свело судорогой.
На пороге стоял Эдик. Посвежевший, в модной дубленке и финской шапке. Рядом с ним стоял огромный чемодан. Он протянул ей букет гвоздик, завернутых в целлофан, и… замер. Улыбка сползла с его лица, сменившись выражением полнейшей растерянности и даже испуга. Он мял в руках шапку, переводя взгляд с её лица на фигуру и обратно.
— Зина? — голос его осип. — Ты это… А я вот… приехал. Ты чего? Болеешь, что ли?
Ни «Здравствуй, родная», ни объятий, ни поцелуев. Только этот тупой, перекошенный взгляд. Зинаида почувствовала, как внутри у неё что-то оборвалось.
— Здорова я, — прохрипела она. — Раздевайся, проходи.
Эдик зашел в прихожую, поставил чемодан, повесил дубленку, не переставая коситься на неё. Прошел в комнату, увидел накрытый стол, услышал Пугачёву и тихо спросил:
— Это для меня, что ли, всё? Зин, ты зачем так старалась? Мне б пельменей сварганила, и хватит. А тут… курица, язык… Слушай, а ты сама-то ешь? Вон какая… похудела сильно.
— Для тебя старалась, — Зинаида стояла, прислонившись к косяку, и чувствовала, как подкашиваются ноги. — Два года ждала. Чтобы только ты… чтобы ты приехал и…
— Да вижу я, что ждала, — перебил он, и в голосе его послышались какие-то фальшивые, извиняющиеся нотки. — Только я это… Зин, ты не думай. Я там… В общем, на Новую Землю врач приехала, молодая, из Ленинграда. Мы с ней… В общем, полюбили друг друга. Я тебе хотел письмо написать, но всё не решался. Думал, приеду, объясню по-хорошему. Ты ж баба добрая, умная, поймешь…
Он говорил ещё что-то про «полярную романтику», про «родство душ», а Зинаида смотрела на его шевелящиеся губы и видела только одно: её полгода голода, её истончившиеся волосы — всё это было зря. Её румянец, её улыбка, её веселье — всё принесено в жертву изменнику.
— Вонючий ты козёл, — тихо, но отчетливо сказала она. — Вон отсюда, со своим чемоданом.
— Зин, ты чего? — опешил он. — Давай по-человечески…
— Вон! — заорала она не своим голосом, схватила букет и со всей силы запустила ему в лицо. Гвоздики рассыпались, целлофан зашуршал. — Чтоб духу твоего здесь не было! Козёл вонючий!
Эдик, пятясь и натыкаясь на стулья, выскочил в коридор, на ходу схватил дубленку, выдернул чемодан и исчез за дверью. Зинаида захлопнула дверь, заперла на задвижку и, пошатываясь, вернулась в комнату. Пугачёва всё пела. На столе вкусно пахла курица, лежали нетронутые рулетики.
Зинаида подошла к серванту, где в коробочке лежали снотворные таблетки, которые она пила, чтобы заглушить голод и не думать о еде по ночам. Высыпала всё, что было, на ладонь. Горсть. Запила шампанским, заела пирожным, равнодушно глотая сладкий крем. Потом легла на кровать, свернувшись калачиком в своем дурацком венгерском костюме и тюрбане, и закрыла глаза.
Надька с Люськой прибежали наутро. Тетя Поля, соседка, сказала, что Зинаида не выходит и не отвечает, хотя вечером слышала какой-то шум. Выломали дверь. Зинаида лежала на кровати, неестественно бледная, почти не дышала. Надька, не будь дурой, сразу рванула к телефону, вызвала «скорую», а сама с Люськой, пока ехали врачи, пытались залить в неё воду. Врач, молодой ещё мужик, войдя в комнату, сразу оценил обстановку: накрытый стол, пластинка, пузырек из-под таблеток.
— Давно? — коротко спросил он, опускаясь на колени перед койкой.
— Не знаем, часов пять-шесть, наверное, — всхлипывала Люська.
— Выкарабкается, если сердце здоровое, — бормотал врач, делая уколы. — Эх, бабы, бабы…
В больнице Зина провалялась месяц. За ней ухаживала молоденькая медсестра Света и пожилая нянечка тётя Груша, которая всё причитала: «Ишь, чего удумала, дура полоумная. Из-за мужика, из-за тряпки какой-то жизнь решила кончать. Да плюнь ты на него, на плешивого. Вон у нас доктор, вдовец, мужик видный, на тебя заглядывается. Всё про твое состояние спрашивает».
И правда, лечащим врачом Зинаиды был Лев Ильич, мужчина лет тридцати пяти, спокойный, с добрыми глазами. Он подолгу сидел у её кровати, расспрашивал не только про самочувствие, но и про жизнь. Как работала, что любила, почему так с собой поступила. Зинаида, поначалу злая и молчаливая, постепенно оттаяла. Рассказала про гастроном, про Эдика, про диету дурацкую.
Лев Ильич слушал, кивал, а потом сказал как-то:
— Зинаида, вы на себя в зеркало смотрели? У вас же лицо красивое, глаза умные. А фигура… Эх, фигура! Вы же русская красавица, пышнотелая, кровь с молоком. А вы её в жертву истукану какому-то принесли. Я скажу вам: мужчине нужна не вешалка, а женщина. Тёплая, мягкая, уютная. Чтобы было за что подержаться.
— Да кому я теперь такая нужна, Лев Ильич? — горько усмехалась Зинаида. — Вон, вся облезлая, серая, как мышь. Волосы полезли, зубы, наверное, скоро посыпятся.
— Все восстановится, — уверенно сказал Лев. — Организм молодой, здоровый. Мы ему поможем. А зубы… зубы мы вставим, если что. Это не проблема.
Он носил ей из столовой выпечку, приносил книги, просто сидел рядом, когда была свободная минута. Однажды пришёл с маленьким букетиком полевых ромашек.
— Это вам, Зина. От всех хворей.
Надька с Люськой, навещая подругу, быстро просекли ситуацию.
— Зинка, а твой доктор-то ничего, — гудела Надька, вгрызаясь в яблоко, принесённое для больной. — Смотри, как на тебя смотрит! Не то что твой пингвин полярный.
— Как он на меня смотрит? — краснела Зинаида, впервые за много месяцев чувствуя, как к щекам приливает тепло.
— Глазами, как кот на сметану, — хмыкала Люська. — Ты ему, Зинка, нравишься. И не смотри, что худая. Он ж понимает, что это болезнь. А вообще, он вдовец, говорят, порядочный. Дочка у него маленькая, лет семи.
— Да ну вас, — отмахивалась Зинаида, но внутри что-то ёкало.
Выписывали её в начале лета. За ней пришли Надька с Люськой, принесли платье, нормальное, её старого размера. И оно село на неё уже не мешком, а почти впору. Румянец начал понемногу возвращаться.
Лев Ильич вышел её проводить до крыльца. Стоял, мял в руках папиросу.
— Зинаида, вы это… — начал он, глядя в сторону. — Если захотите, приходите в гости. Адрес я на листке назначений написал. Посидим, чаю попьём. Я вам свой фирменный яблочный пирог испеку. Дочери моей, Кате, очень нужна женская рука. Да и мне… скучно одному.
Зинаида посмотрела на его добрые глаза, вспомнила, как он вытаскивал её с того света, как носил ромашки, и у неё защипало в носу. От чего-то забытого, тёплого.
— Приду, Лев Ильич, — тихо сказала она. — Обязательно приду. И пирог ваш попробую и с Катей познакомлюсь.
Она пошла по больничной аллее к воротам, где её ждали подруги. Обернулась. Лев Ильич всё стоял на крыльце и смотрел ей вслед. Солнце светило сквозь молодую листву, и на душе у Зинаиды было легко и спокойно. Не той искусственной лёгкостью дистрофика, а настоящей, когда понимаешь, что жизнь только начинается.
Прошло три года. Гастроном «Снежинка» закрыли на ремонт, а потом открыли там коммерческий магазин, но это уже другая история. Надька с Люськой разъехались кто куда, но с Зинаидой связь не теряли. И вот как-то в воскресенье собрались они у неё в гостях.
Зинаида жила в небольшой, но уютной двухкомнатной квартире. Встретила их сама — круглолицая, румяная, с ямочками на щеках, в цветастом переднике. Из кухни пахло жареным, а из комнаты выбежала девочка с косичками:
— Мама Зина, мама Зина, подружки твои пришли? Гостинцы принесли?
— Принесли, Катюша, принесли, — засмеялась Надька, протягивая кулёк с конфетами. — Держи, шустрая.
Из ванны вышел Лев, в домашней рубашке, с полотенцем через плечо, и чмокнул Зинаиду в щёку.
— Ну что, девчата, проходите к столу. Зина сегодня такие голубцы соорудила — пальчики оближешь. И пирог мой фирменный поспевает.
Сели за стол, богатый, домашний, с соленьями, наливкой собственного приготовления. Надька, оглядев Зинаиду, довольно крякнула:
— Ну, Зинка, откормил тебя доктор. Опять наша взяла! Красота-то какая! А помнишь, как ты со своим венгерским костюмом мучилась?
— Цыц, — строго сказала Зина, но глаза её смеялись. — Было и прошло. Дура была молодая. Спасибо Лёве, вразумил. И Катюшке спасибо, что мамой назвала.
Катя сидела рядом с Зинаидой, прижималась к её плечу. Лев Ильич смотрел на них счастливыми глазами.
— Я тебе, Зина, тогда, в больнице, правду сказал, — негромко проговорил он. — Мужчине нужна женщина, а не манекен. Тёплая, живая. Чтобы пахло от неё домом. Ты для меня и для Кати теперь и есть дом.
Зинаида ничего не ответила, только наклонила голову, чтобы скрыть блеснувшие слёзы.
А вечером, когда гости разошлись, а Катя уснула, обнимая плюшевого зайца, Зина подошла к окну. За ним шумел летний дождь, и где-то далеко, в порту, гудел пароход. Лев Ильич подошёл сзади, обнял её за плечи.
— О чём задумалась, родная?
— Да так, Лёва, — прошептала она. — Всё думаю, как же я тогда, дура, могла себя чуть не угробить. Из-за чего? Из-за кого? А сейчас… — она повернулась и посмотрела ему в глаза. — Сейчас я самая счастливая на свете. И не надо мне никаких пятьдесят размеров и тюрбанов. Лишь бы вы с Катюшкой были рядом.
За окном шумел дождь, а в маленькой квартире было тепло и тихо. И Зинаида знала точно: её ангел-хранитель, который три года назад, послал ей любопытных подруг, умелых врачей и доброго доктора Лёву, никуда не делся. Он остался с ней навсегда. Потому что быть собой — это и есть счастье.