Шестидесятидвухлетний старик стоял в углу следственного кабинета Лефортовской тюрьмы носом к стене, как нашкодивший мальчишка. Следователь Либенсон за его спиной не торопился. Он мог часами не начинать допрос, просто вызывал арестованного и бил кулаком, резиновой палкой, без протокола и без вопросов.
Старик терял сознание, приходил в себя, и всё начиналось заново. Когда-то этот старик сам создавал лагеря, в которых люди гибли тысячами и не утруждались даже формальностями допроса.
Звали старика Михаил Сергеевич Кедров.
Он родился в 1878 году в семье нотариуса, то есть происходил из вполне приличного дворянского гнезда, где мальчикам полагалось учиться музыке и манерам.
Мальчик Миша учился и тому, и другому, причём музыке особенно успешно. Окончил консерваторию по классу рояля, играл виртуозно. Позднее, уже в эмиграции, в Берне, он сблизился с Лениным и на партийных вечеринках лично развлекал Владимира Ильича фортепианной игрой. Ленин, человек в музыке толковый, не скрывал восторга.
«Надя, как Кедров играет! Ах, как он играет!» - восклицал он, обращаясь к Крупской.
Но консерваторией дело не ограничилось. Кедров поступил на юридический факультет Московского университета, был исключён. Поступил в Демидовский юридический лицей в Ярославле и тоже был исключён (за революционную деятельность, разумеется). Перебрался в Швейцарию и там-таки получил диплом врача, учился в Бернском и Лозаннском университетах.
Вот и подумайте, читатель: консерватория, два юрфака, медицинский диплом, свободные языки, утончённые манеры. Казалось бы, перед нами образцовый русский интеллигент. Но дальше его биография делает крутой поворот...
Ещё в эмиграции у доктора Кедрова обнаружились странности, о которых впоследствии писал историк Сергей Мельгунов. Дело в том, что доктор увлёкся экспериментами, и экспериментировал он, к несчастью, на собственной семье.
Себе назначил эксперимент безобидный: сидел часами и глотал конфеты-драже, пытаясь «изучить глотательный процесс в человеческом организме» (вот что бывает, когда доктор наук скучает в Париже). А вот детям пришлось хуже. Подсчитав калории, которые якобы необходимы растущему организму, отец-экспериментатор посадил их на голодный паёк и запретил съедать лишнюю крошку.
«Маньяк» - коротко определил Мельгунов.
Жена Кедрова в конце концов не выдержала этих опытов и ушла от него. Добавлю от себя, что старший брат Михаила Сергеевича окончил свои дни в психиатрической лечебнице, так что безумие в этой семье, похоже, было наследственным.
Жена Мельгунова, Прасковья, встречавшая Кедрова лично, запомнила его иначе, чем Ленин:
«Ненормальность Кедрова проявлялась во всех мелочах. Тусклые, лишённые блеска глаза мертвенно глядели на посетителя. Что-то зловещее было в этом окаменелом лице».
В 1918 году этот виртуоз-пианист приехал в Вологду. Он носил теперь титул начальника Северного фронта, и первым его распоряжением стал расстрел заложников. Двести человек в городе с населением шестнадцать тысяч. Вологда оцепенела от страха. Писатель Варлам Шаламов, выросший в Вологде, видел всё это ребёнком и много лет спустя напишет:
«Кедров был тот самый Шигалёв, предсказанный Достоевским».
Дальше - больше. Кедров обзавёлся собственным вагоном, стоявшим на запасных путях вологодского вокзала, и устроил в нём передвижной штаб карательной экспедиции.
Вагон этот запомнил весь город: допросы шли внутри, а расстрелы тут же, снаружи, у насыпи. Шаламов мальчишкой бегал смотреть на этот вагон и запомнил его на всю жизнь. Состав с матросами и латышскими стрелками катился от станции к станции по всей Вологодской губернии, и на каждой остановке начиналось одно и то же: обыски, аресты и расправы без суда.
Ездил Кедров не один, а с новой женой, Ревеккой Майзель-Пластининой, и вот уж это была парочка, читатель.
Публицистка Екатерина Кускова потом писала, что население Вологды и Архангельска «бледнело», вспоминая обоих. Ревекка была под стать мужу, а в чём-то, пожалуй, и превосходила. Она сама допрашивала арестованных, хлестала их по щекам, и, не утруждая себя следственными формальностями, выносила приговоры прямо в вагоне.
Собственные товарищи по партии, и те не могли на неё смотреть спокойно: на губернской конференции кто-то осторожно заметил, что «товарищ Пластинина - человек больной, нервный» (а ведь это говорили большевики о большевичке - люди, вообще-то, привычные к крепким нервам).
Третьего апреля 1919 года состоялось заседание коллегии НКВД под председательством Дзержинского. На повестке дня стоял вопрос об организации Главного управления лагерями принудительного труда. Членом коллегии нового главка утвердили товарища Кедрова. Так доктор медицины и пианист стал одним из архитекторов будущей лагерной системы.
Масштабы его строительства поражали. Лагеря возникли в Архангельске, Вологде, Котласе, Холмогорах и Соль-Вычегодске. Самым страшным стал Холмогорский.
Туда свозили пленных белогвардейцев со всех фронтов Гражданской войны, и это была конечная станция их пути. Для «удобства» массовых казней Кедров изобрёл особый способ:
заключённых грузили на баржи, до тысячи двухсот человек, и уничтожали прямо на воде, из пулемётов. Однажды, правда, во время такого потопления баржи один из узников ухитрился доплыть до Финляндии, и дело попало в мировую прессу.
Я, признаться, не люблю выражения «ирония судьбы», потому что от него веет публицистикой, а в нашем случае больше подошло бы простонародное «сам кашу заварил, сам и расхлёбывай». Но до расхлёбывания было ещё далеко. В начале двадцатых, когда утончённая натура пианиста-палача (по выражению Романа Гуля) «износилась на карательной работе», Кедрова убрали из органов.
По одной версии, уволили в связи с психическим расстройством и отправили на лечение в Норвегию. По другой, тихо списали. Так или иначе, бывший хозяин Русского Севера стал бродить по кабинетам ВСНХ и Наркомздрава, получая персональную пенсию и занимая ничего не значащие должности.
Но старый чекист не потерял хватки. Ещё в 1921 году, находясь на Каспии, Кедров раздобыл компрометирующие документы на некоего Лаврентия Берию, и документы эти хранил у себя. В те годы Берия ещё только начинал свою карьеру, а компромат касался его тёмного прошлого в бакинской контрразведке.
К концу тридцатых у Кедрова подрос сын от первого брака. Игорь Михайлович Кедров пошёл по отцовским стопам и стал чекистом. Разведчик Александр Орлов, знавший Игоря лично, вспоминал в «Тайной истории сталинских преступлений», что молодой Кедров поражал коллег истеричными выходками и необузданным нравом. Если верить Орлову, молодой Кедров был такой же изувер, как и его отец, и одному Богу известно, как он допрашивал своих подследственных.
В начале 1939 года Игорь вместе со своим другом и сослуживцем лейтенантом госбезопасности Владимиром Голубевым решили написать заявление в ЦК на имя Сталина. В заявлении они разоблачали Берию как врага народа, используя, по всей видимости, отцовский компромат. Копию отправили в Комиссию партийного контроля.
— Товарищ Кедров, вы понимаете, что делаете? - спрашивала пожилая Нина Батурина, приёмная мать Голубева, женщина мудрая, но наивно верившая в партийную справедливость.
Игорь кивал. Он верил, что наверху разберутся.
Наверху разобрались, только совсем не так, как он рассчитывал. Письмо попало в руки того, на кого было написано. Берия, перехватив заявление, действовал молниеносно: двадцатого февраля тридцать девятого Мешик получил приказ арестовать обоих авторов.
А дальше за дело взялся Либенсон. Ему хватило нескольких допросов, чтобы превратить разоблачителей в «немецких шпионов». Оба «признались», что донос был составлен по заданию германской разведки. приговор был приведён в исполнение в январе сорокового.
К тому времени в Лефортовской тюрьме уже сидел сам Михаил Сергеевич, его забрали в апреле тридцать девятого, через два месяца после ареста сына. Шестидесятиоднолетний человек, в партии с 1901 года (без малого четыре десятилетия), а с ним обращались так, будто он пойманный преступник. Из Лефортова перевели в Сухановку, и всюду за ним следовал один и тот же следователь Либенсон.
Кедров потом опишет эти допросы в письме, которое Хрущёв зачитает на весь зал XX съезда. Либенсон издевался над стариком без вопросов, без протокола. Просто вызывал, избивал до беспамятства и отправлял обратно в камеру.
Когда Кедров пробовал защититься, следователь грозил ему пальцем и цедил: «Тубо!» Как собаке. А когда арестованный мог стоять на ногах, вызывал снова.
Из этого ада Кедров слал письма в Центральный Комитет. Писал, что он не провокатор и не шпион, что он большевик с дореволюционным стажем, что силы его на исходе, здоровье разрушено, и что нет ничего страшнее, чем умереть в советской тюрьме с клеймом предателя.
Он умолял пощадить его хотя бы ради чести большевика.
«Я глубоко верю, что истина и правосудие восторжествуют, - заканчивал он. - Я верю. Я верю».
Эти строчки читаешь, и перед глазами невольно встаёт другая картина: баржи на Северной Двине, тысяча двести человек на палубе, и пулемётные очереди тоже без суда и протокола.
И всё же правосудие, как ни странно, сработало. Девятого июля 1941 года, через три недели после начала войны, трое судей Военной коллегии Верховного суда выслушали дело Кедрова и вынесли оправдательный приговор. По меркам сталинской эпохи это было чем-то совершенно невероятным.
— Подсудимый Кедров, суд признал вас невиновным, - объявил председательствующий.
Но за воротами суда Кедрова уже ждали. Берия подписал личное указание: не выпускать.
Номер приказа сохранился в архивах: 2756/Б.
Три с лишним месяца оправданный судом человек сидел в тюрьме без всяких законных оснований, а в октябре сорок первого, когда немцы подошли к Москве и началась эвакуация, Берия составил расстрельный список из двадцати пяти заключённых. Кедров числился среди них.
Первого ноября 1941 года Кедрова расстреляли в Саратове, ему было шестьдесят три года.
А вот и последний штрих к этой истории.
В феврале 1956 года, на закрытом заседании XX съезда партии, Никита Хрущёв зачитал свой знаменитый доклад о культе личности. Среди прочих примеров беззакония он привёл и случай Кедрова:
«Старого большевика товарища Кедрова Военная коллегия оправдала. Но, несмотря на это, он был расстрелян по распоряжению Берия».
В зале поднялся шум возмущения. Делегаты не знали (а может, и не хотели знать), что этот «старый большевик» когда-то сам расстреливал людей сотнями и тысячами.
В декабре 1953 года, когда судили Берию, убийство Кедрова стало одним из пунктов обвинительного приговора. Палач одного палача был осуждён за убийство другого палача. Такие вот задачки решала эпоха.