Юбилей Нины Ивановны отмечали с размахом. Лучший ресторан в городе, «Центральный», зал с белыми скатертями и тяжёлыми бордовыми шторами, тридцать гостей, дорогое спиртное на столах и лица, полные фальшивого благородства. Алина сидела с краю длинного стола, ближе к выходу, как всегда. За семь лет замужества она привыкла к этому месту – подальше от свекрови, подальше от её колких взглядов.
Она теребила салфетку и смотрела на мужа. Дима оживлённо разговаривал с каким-то дядей в пиджаке с блестящими пуговицами, смеялся, кивал. Он не смотрел в её сторону. Уже который час.
– Смотри, смотри, золото свекрови подарила. Наверное, последние с мужа тянула, – донеслось с другой стороны стола.
Алина узнала голос троюродной сестры Димы, Людки, вечно недовольной толстой бабы, которая жила на подачки свёкра. Людка сидела рядом с матерью и злорадно улыбалась, глядя на Алину.
– А ты думала, – подхватила её соседка, какая-то дальняя родственница со стороны Петра Петровича. – Такая и есть: чужие деньги считать мастерица. Говорят, она на Диму ещё в институте глаз положила, когда узнала, что у него квартира и машина.
– Тише вы, – шикнула на них Нина Ивановна, но в её голосе слышалось довольство. Она обвела взглядом гостей и остановилась на Алине. – А что, я своей невесткой довольна. Сын у меня молодец, выбрал девушку скромную, не привередливую. В ногах у него, можно сказать, сидит, спасибо говорит.
Алина сжала салфетку так, что побелели костяшки. Скромную. Непривередливую. Сколько раз она слышала эти слова, которые звучали как приговор. Скромная – значит, можно унижать. Непривередливая – значит, не посмеет ничего потребовать.
Она вспомнила, как семь лет назад, на свадьбе, свекровь сказала при всех: «Сын, ну какая же это пара? Посмотри, ты – руководитель, а она – нищая. Из общаги. Но раз ты так хочешь… только пусть не рассчитывает, что мы её содержать будем». Тогда Алина промолчала. Ради Димы. Ради любви.
Она молчала, когда Нина Ивановна перебирала её вещи в шкафу и выбрасывала то, что считала старьём. Молчала, когда свекровь входила в их спальню без стука, проверяя, не спит ли её сын с «этой». Молчала, когда на каждом семейном обеде ей припоминали кусок хлеба, который она ест за их счёт.
Дима никогда не заступался. Он отводил глаза, отшучивался: «Мам, ну хватит, она же хорошая». И всё. Алина надеялась, что однажды он повзрослеет, поставит мать на место. Но годы шли, а ничего не менялось.
Сегодня она чувствовала: что-то будет. Слишком много выпито, слишком много яда скопилось в воздухе.
Нина Ивановна поднялась с бокалом в руке. Раскрасневшаяся от коньяка, в ярко-синем платье с блёстками, она напоминала старую актрису, которая играет главную роль в своём бенефисе.
– Дорогие мои! – провозгласила она, и зал притих. – Я счастлива, что у меня такая замечательная семья! Сын – золото, невестка… – она сделала театральную паузу, обвела зал пьяным, мстительным взглядом и остановилась на Алине. – Сын, конечно, у меня добрый. Сжалился над девушкой. Где она была и кто она была? А кто ж её знает! Подобрал, можно сказать, на помойке нашу Алиночку, пригрел. – Она засмеялась, поднимая бокал. – Пьем за доброту моего мальчика!
По залу прокатилась волна смеха. Кто-то зааплодировал. Людка захихикала громче всех, толкая соседку локтем.
Алина медленно встала. В голове звенела пустота. Она смотрела на мужа – тот сидел, уткнувшись в тарелку, и даже не поднял головы. На его лице застыла неловкая улыбка, словно он хотел сказать: «Ну, мама шутит, не обращай внимания». Он опять предал. В который раз.
Всё, что копилось годами, поднялось внутри горячей волной. Алина шагнула вперёд, обходя стол. Гости перестали смеяться, кто-то замер с вилкой на полпути ко рту.
– Да плевать я хотела на ваш юбилей, Нина Ивановна! – её голос прозвучал звонко, как пощёчина. – После того, как вы при всех гостях сказали, что ваш сын подобрал меня на помойке. Думаете, я буду молчать и дальше?
Нина Ивановна опешила на секунду, но быстро взяла себя в руки. Она прищурилась, улыбка стала ещё шире, злее.
– А что не так, милая? Правда глазки колет? Ты посмотри на себя. Кто ты есть? Кто твои родители? Никто. А мы тебя в семью приняли, кормим, поим, одеваем. Ещё и возмущается.
– Мам, хватит, – подал голос Дима, но так тихо, что его никто не услышал.
Алина подошла к свекрови вплотную. Сняла с пальца кольцо – то самое, подаренное на прошлый Новый год, про которое шептались за её спиной. Тяжёлое, с крупным камнем, явно не по карману скромной невестке. Она положила его на стол перед Ниной Ивановной, рядом с тарелкой студня.
– Вот ваши подачки. Мне ничего от вас не нужно. Ни кольца, ни квартиры, ни вашей «семьи».
Она обвела взглядом зал: холёные лица, сытые улыбки, любопытные глаза. Дима так и сидел, не поднимая головы. Людка перестала жевать и смотрела с открытым ртом.
– Насчёт помойки… – Алина сделала шаг назад, голос её окреп. – Вы даже не представляете, Нина Ивановна, откуда на самом деле родом я и откуда родом ваше семейное благополучие. Спросите у своего мужа про 1998 год. Про один уголовный склад и прощённый долг. И про человека по имени Сергей Кольцов. Может, тогда поймёте, кто на самом деле из помойки вылез.
Она развернулась и пошла к выходу. Каблуки гулко стучали по паркету. За спиной стояла мёртвая тишина, только где-то звякнула упавшая вилка.
Выхлопная дверь ресторана тяжело хлопнула, отсекая духоту, запах духов и жареного мяса. Алина вышла на улицу и глубоко вдохнула холодный вечерний воздух. Руки дрожали, сердце колотилось где-то в горле. Она не знала, что будет дальше, но впервые за долгие годы ей стало легко.
Алина не помнила, как доехала до остановки, как села в маршрутку. Очнулась только у знакомого забора с покосившейся калиткой. Старый частный сектор на окраине города – кривые улочки, деревянные дома с резными наличниками, запах печного дыма. Место, которое свекровь называла «помойкой» и «трущобами». Здесь жила единственная родная душа – крёстная Клава.
Клава встретила её молча. Увидела лицо, перекошенное от слёз, и сразу завела в дом, усадила на старый диван с вышитыми подушками, налила горячего чаю с мятой.
– Ну, рассказывай, дочка, – Клава села напротив, сложив натруженные руки на коленях. – Дошло наконец?
Алина всхлипнула, отхлебнула чай, обжигаясь.
– Она при всех сказала, что я с помойки. Что Дима меня подобрал. А он молчал, Клава. Опять молчал. Семь лет молчал, и сегодня молчал.
– Эх, – Клава покачала головой. – Я тебе всегда говорила: не тот это человек. Не заступится. А ты всё терпела.
– Я не ради него терпела. Я ради себя. Думала, семья, дом. Думала, если буду хорошей, они примут. А они… они меня за собаку держат.
В сенях хлопнула дверь. Тяжёлые шаги, и через минуту в комнату ворвался Дима. Красный, запыхавшийся, в расстёгнутом пальто.
– Алина, собирайся быстро! Поехали, надо извиняться перед матерью! Ты что там про отца ляпнула? Мать в истерике, рыдает, отцу плохо стало, он полчаса молчал, а потом заперся в кабинете и бутылку достал. Ты понимаешь, что ты наделала?
Алина медленно поставила кружку на стол.
– Я наделала? Это я наделала?
– А кто? Мать просто пошутила, а ты при всех устроила скандал! – Дима заметался по маленькой комнате. – Ей семьдесят лет, между прочим. У неё давление!
– У неё давление? А у меня семь лет унижений – это ничего?
Дима остановился, посмотрел на жену, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на вину. Но быстро исчезло.
– Ладно, разберёмся. Поехали домой, поговорим спокойно.
– Нет, – Алина покачала головой. – Сначала ты ответишь. Твой отец – Пётр Петрович, да?
– Ну да. И что?
– А имя Сергей Кольцов тебе знакомо?
Дима побледнел. Он открыл рот, закрыл, снова открыл.
– Это ещё кто?
– Это мой отец. Который погиб, когда мне было пять лет. В девяносто восьмом.
– Твой отец? – Дима растерянно моргнул. – Ты же говорила, что он… ну, что нет отца. Что мать одна воспитывала.
– Я говорила, что его рано не стало. А подробности… зачем вам? Чтобы вы ещё и это в лицо тыкали?
Клава тяжело поднялась с кресла, подошла к старому серванту, достала потёртый альбом в бархатной обложке. Положила перед Димой, открыла на первой странице.
– Гляди, Дмитрий. Вот это Сергей Кольцов. Узнаёшь?
Дима наклонился. На старой фотографии стоял крепкий мужчина в кожаном пальто, с широкой улыбкой и уверенным взглядом. Рядом с ним – молодой, худой парень с испуганными глазами. До боли знакомое лицо.
– Это… это мой отец? – прошептал Дима.
– Он самый, – Клава кивнула. – Твой папаша, Пётр, тогда у Серёги в бригаде был. На побегушках. Серёга его с зоны вытащил, между прочим. Тот срок мотал лет пять назад за разбой, да? А когда вышел, Серёга его пристроил, работу дал, жильё. А твой батя, Петруша, оказался… ну, ты сам знаешь какой.
Дима сел на табуретку, не сводя глаз с фотографии.
– Этого не может быть. Мой отец… он же уважаемый человек. Предприниматель. У него свой бизнес.
– Бизнес, – усмехнулась Клава. – А на что он бизнес поднимал? На деньги Серёги Кольцова. Серёга тогда крышу держал, но по-честному. Людей не кидал. А когда его убили в девяносто восьмом, твой папаша быстро всё под себя подгрёб. И склад на Элеваторной, который формально на него оформлен был, и страховку за сгоревший товар. А товар, между прочим, Серёгин был.
Алина смотрела на мужа и видела, как по его лицу пробегает тень сомнения, страха, неверия.
– Убили? – переспросил Дима. – Твоего отца убили?
– Заказное было, – коротко бросила Клава. – Дело тёмное. Милиция тогда искала, но так никого и не нашли. А Серёга лежит на старом кладбище, и крест уже покосился.
Тишина повисла в комнате. Слышно было, как за окном лает собака, как скрипит старое дерево.
– И что ты хочешь сейчас сделать? – тихо спросил Дима, глядя на Алину.
Алина выпрямилась, вытерла слёзы.
– Я хочу, чтобы твоя мать публично извинилась. Перед всеми гостями. И рассказала им правду – на чьи деньги куплен её первый «Мерседес», на чьи деньги куплена та самая квартира, в которой мы живём. Которую вы мне всю жизнь припоминаете как подачку.
Дима дёрнулся, будто его ударили.
– Ты с ума сошла? Мать никогда не согласится.
– Значит, я пойду в прокуратуру. У Клавы есть документы. Есть люди, которые подтвердят, что склад принадлежал моему отцу. И есть вопросы по поводу его смерти, на которые до сих пор нет ответов.
– Ты не посмеешь, – Дима вскочил. – Это же мой отец! Моя семья!
– А я тебе кто? – Алина тоже встала, глаза её горели. – Семь лет я терпела, Дима. Семь лет твоя мать называла меня нищей, дармоедкой, помойной. А твой отец молчал и улыбался. Ты молчал. Теперь вы узнали, что я – дочь человека, который вашу семью спас и поднял. И что? Ты за меня заступился? Нет. Ты прибежал требовать, чтобы я извинялась.
Дима открывал и закрывал рот, не находя слов.
– Я не на помойке родилась, Дима, – Алина шагнула к нему. – Это ваш род на помойке жил, пока мой отец не подобрал твоего папашу. И если ты сейчас не выберешь сторону, если опять промолчишь – между нами всё кончено.
Она отвернулась к окну. За стеклом чернела ночь, вдалеке мигали огни многоэтажек – там, в центре, в тёплых квартирах жили люди, которые никогда не узнают, чьими руками построено их благополучие.
Дима долго стоял, глядя на её прямую спину. Потом развернулся и вышел, хлопнув дверью.
Клава подошла к Алине, обняла за плечи.
– Ничего, дочка. Правильно сказала. Пусть теперь они помучаются. А мы постоим друг за дружку. Мы, Кольцовы, всегда правду отстаивали.
Утро встретило Алину серым светом за окном и тяжёлой пустотой в груди. Она не спала почти всю ночь, ворочалась на скрипучем диване у Клавы, слушала, как ветер стучит веткой по стеклу. Дима не вернулся. Да и не должен был.
Клава ушла рано на рынок, оставила на столе кастрюльку с кашей и записку кривым почерком: «Ешь, дочка. Не раскисай. Вечером поговорим».
Алина поковыряла ложкой кашу, выпила чай и поняла: надо ехать в ту квартиру. За вещами. За документами. За паспортом, который остался в тумбочке. И заодно забрать мамино фото, единственное, что у неё было, – Дима когда-то вставил его в рамку и поставил на полку, и свекровь каждый раз морщилась, глядя на него.
Она оделась, вышла на остановку, села в автобус до центра. Чем ближе подъезжала к знакомым высоткам, тем тяжелее становилось на душе. Но отступать нельзя. Если она сейчас струсит, они сожрут её с потрохами.
Дверь квартиры на седьмом этаже Алина открыла своим ключом. В прихожей пахло валерьянкой и кофе. Из гостиной доносились голоса.
– Я тебе говорю, она блефует! Откуда у неё документы? Она же нищая, из общаги, мать у неё умерла, никто за ней не стоит, – голос Нины Ивановны звенел истерикой.
– Мам, тише ты, – это Дима.
– Не затыкай меня! Это ты привёл эту… эту…
– Нина, замолчи, – тяжёлый, низкий голос Петра Петровича. Алина замерла в прихожей. – Дай подумать.
Алина шагнула в гостиную.
Картина была маслом: Нина Ивановна в халате сидела в кресле, прижимая к груди пузырёк с лекарством. Пётр Петрович стоял у окна, мял в пальцах сигарету, хотя в доме никогда не курили. Дима сидел на диване, ссутулившись, и смотрел в пол.
Увидев Алину, свекровь подскочила, как ужаленная.
– Явилась! Совесть всё-таки пришла? Ты что вчера устроила, дрянь такая? Ты зачем при всех на моего мужа наговорила? Да я на тебя в суд подам за клевету!
– Нина, я сказал – замолчи! – рявкнул Пётр Петрович так, что жена вздрогнула и осеклась.
Он повернулся к Алине. Глаза у него были красные, невыспавшиеся, под ними тёмные круги. Перед ним стоял не тот уверенный, нагловатый мужчина, который всегда смотрел на неё свысока, а старый, испуганный дед.
– Алина, садись, – он кивнул на стул.
– Я не сяду. Я пришла за своими вещами. Заберу паспорт, мамино фото и уйду. А потом решу, что делать дальше.
– Какие вещи? – взвизгнула Нина Ивановна. – Ты ничего отсюда не заберёшь! Здесь всё моё! Ты голая пришла, голая и уйдёшь!
Алина спокойно смотрела на свекровь. Странно, но вчерашняя боль ушла. Осталось только холодное, ровное спокойствие.
– Хорошо. Я уйду без вещей. Но тогда я уйду сразу в прокуратуру. Клава сказала, у неё есть старые бумаги отца. И люди, которые помнят девяносто восьмой год. Я не хотела этого, Нина Ивановна. Но вы сами меня вынудили.
Пётр Петрович шагнул к ней, схватил за руку.
– Алина, погоди. Давай поговорим спокойно. Без свидетелей.
Он кивнул на дверь спальни. Алина высвободила руку, но пошла за ним. Дима дёрнулся было следом, но отец остановил его взглядом.
В спальне пахло лекарствами и старой мебелью. Пётр Петрович закрыл дверь, сел на край кровати, жестом предложил Алине сесть на стул. Она осталась стоять.
– Ты правда дочь Сергея? – спросил он тихо.
– Правда.
– Я его помню, – Пётр Петрович провёл рукой по лицу. – Хороший был мужик. Строгий, но справедливый. Он меня… он меня спас тогда. Я в девяносто шестом вышел, никому не нужен был, с работы погнали, жена пилила. А он взял. Доверял. Я у него прорабом был на стройке, потом складом заведовал.
– А потом он погиб, и вы всё себе забрали, – Алина смотрела ему прямо в глаза.
Пётр Петрович дёрнулся, будто от пощёчины.
– Не всё так просто. Его убили. Заказали. Я тут при чём?
– А при том, что склад, который на вас оформлен, – это отцовские деньги. И страховку за сгоревший товар вы получили. А товар был его.
– Ты откуда это знаешь? – Пётр Петрович побледнел ещё сильнее.
– Мать рассказывала. Перед смертью. Она всё знала, но молчала. Боялась. А я не боюсь. Мне терять нечего, Пётр Петрович. Меня ваша жена при всех помоями облила. Что вы мне сделаете? Ещё больше унизите?
Он молчал долго. Слышно было, как за дверью перешёптываются Нина Ивановна с Димой.
– Чего ты хочешь? – наконец спросил он.
– Чтобы ваша жена публично извинилась. При тех же гостях. И рассказала правду – кто мой отец и кому ваша семья на самом деле обязана.
– Она не согласится.
– Тогда я иду в прокуратуру. И поднимаю старые дела. Может, убийство отца не раскрыто до сих пор не просто так? Может, там есть, что копать?
Пётр Петрович вскочил, заметался по комнате.
– Ты понимаешь, что ты делаешь? Это же не шутки. Там люди серьёзные были. Если начать копать, они и до тебя доберутся.
– А мне уже всё равно, – Алина развернулась и вышла из спальни.
В гостиной её ждали. Нина Ивановна стояла с перекошенным лицом, Дима мялся рядом.
– Ну что? – выкрикнула свекровь. – Нашантажировала старика?
Алина подошла к полке, взяла мамино фото в рамке, сунула в сумку. Паспорт лежал в тумбочке – она забрала и его.
– Я ухожу. Поживу пока у Клавы. Когда надумаете извиняться – звоните. У вас три дня.
– Ах ты тварь! – Нина Ивановна рванула к ней, но Дима перехватил мать. – Димка, пусти, я ей глаза выцарапаю!
– Мам, хватит! – Дима удерживал её, а сам смотрел на Алину с мольбой. – Алина, ну пожалуйста, не надо ничего в прокуратуру. Давай как-то по-семейному решим.
– По-семейному? – Алина усмехнулась. – А вы меня семьёй когда-то считали?
Она вышла в коридор, открыла дверь. На пороге столкнулась с Людмилой – той самой троюродной сестрой из ресторана. Людка стояла с сумками, полными продуктов, и таращилась на Алину.
– О, явилась, помойная! – выпалила она. – Ты что тут ещё делаешь?
Алина посмотрела на неё, перевела взгляд на сумки.
– Продукты завезла? Тёте с дядей? А ты знаешь, Люда, на чьи деньги эти продукты куплены? На деньги моего отца. Который твоего дядю с зоны вытащил. Так что жри и помалкивай.
Она вышла, хлопнув дверью так, что задрожали стены.
На лестничной клетке Алина остановилась, прижалась лбом к холодной стене. Руки дрожали, колени подкашивались. Но внутри жгло странное, почти забытое чувство – гордость. Впервые в жизни она не промолчала. Впервые в жизни она ответила.
Внизу, выходя из подъезда, она увидела чёрную машину, припаркованную у соседнего дома. Из неё вышел мужчина в кожаном пальто, постоял, глядя на неё, потом сел обратно и уехал. Алина не придала этому значения – мало ли машин в центре. Но сердце почему-то забилось быстрее.
Вечером у Клавы зазвонил телефон. Старый, дисковый, он дребезжал так, что было слышно во всех комнатах.
– Алинка, это тебя, – Клава протянула трубку. – Голос вроде Петра Петровича.
Алина взяла трубку.
– Алина, – голос свёкра звучал глухо, устало. – Я поговорил с Ниной. Она… в общем, она согласна. В субботу соберём всех в ресторане. Она скажет.
Алина молчала.
– Ты только это… документы не трогай пока. Никуда не ходи. Договорились?
– Посмотрим, – Алина положила трубку.
Клава смотрела на неё вопросительно.
– Согласились, – Алина усмехнулась. – Боятся. Значит, есть чего бояться.
– Ох, дочка, – Клава покачала головой. – Смотри, как бы хуже не вышло. Они люди тёмные. Если испугались по-настоящему – значит, есть что скрывать. И могут пойти на всё.
– Пусть идут, – Алина посмотрела в окно, где зажигались первые фонари. – Мне терять нечего. Кроме вас. А вы у меня есть.
Клава обняла её, прижала к себе.
– Ничего, дочка. Прорвёмся. Кольцовы не сдаются.
Четвёртое утро после скандала началось для Алины с тяжёлого чувства в груди. Она лежала на скрипучем диване у Клавы, смотрела в потолок с пожелтевшей побелкой и перебирала в памяти вчерашний разговор с Петром Петровичем. Согласились. Быстро. Слишком быстро. Это настораживало.
Клава гремела на кухне кастрюлями, что-то напевала себе под нос. Потом заглянула в комнату:
– Вставай, дочка. Завтрак стынет. А после завтрака, чую, гости будут. Неспокойно на душе у меня.
Алина села, провела рукой по лицу.
– Думаете, приедут?
– Обязательно. Таким, как они, время нужно, чтобы план придумать. А ночь они подумали, значит, сегодня явятся. Либо с миром, либо с войной.
Она не ошиблась. Не успели они допить чай, как во дворе залаяли собаки, а потом хлопнула калитка. Клава выглянула в окно.
– Так и знала. Твой Димка припёрся. Один.
Алина вздохнула, поправила волосы и вышла в сени. Дима уже стоял на пороге, мял в руках кепку, выглядел потерянным и каким-то маленьким в этом старом дворе.
– Заходи, – сухо сказала Алина.
Он вошёл, поздоровался с Клавой, сел за стол, но к чаю не притронулся.
– Алина, я поговорить приехал. Без матери. Без отца. Сам.
– Говори.
Он помялся, потом выпалил:
– Ты правда хочешь этого позора? При всех гостях, при чужих людях? Мать, конечно, дура, сказала лишнего. Но она старая. Ей унижение это пережить – всё равно что умереть.
Алина посмотрела на него долгим взглядом.
– А мне семь лет унижений пережить – это ничего? Ты вообще слышишь себя, Дима? Ты за всё время ни разу не спросил, каково мне было. Ты только о них думаешь.
– Я о тебе тоже думаю! – он повысил голос. – Если ты это сделаешь, обратной дороги не будет. Мы с тобой… у нас семьи не будет. Ты это понимаешь?
– А сейчас у нас семья? – Алина усмехнулась. – Ты вчера, когда мать меня помоями поливала, где был? На кухне? В туалете? Я тебя за столом видела. Ты в тарелку смотрел и улыбался.
Дима дёрнулся, будто его ударили.
– Я не улыбался. Я просто… не знал, что делать. Ты же знаешь мать, если с ней спорить, она хуже становится.
– А если со мной так можно, значит, можно всё? Значит, я стерплю?
Клава вмешалась, поставила перед Димой кружку с чаем.
– Ты, Дмитрий, пойми одну вещь. Алинка не из злобы это делает. Она честь свою и память отца защищает. А вы её семь лет за человека не считали. Теперь поздно локти кусать.
Дима опустил голову.
– Что мне сделать, чтобы ты не шла на этот шаг? – тихо спросил он. – Я всё сделаю. Поговорю с матерью, она при тебе извинится, без гостей. Зачем при всех?
– Затем, что при всех сказано – при всех и ответ должен быть, – отрезала Алина. – Я не прошу невозможного. Пусть скажет правду. Что мой отец не помойный был, а человек, который вашу семью поднял. И что я не нищенка, а дочь Сергея Кольцова.
– Отец не хочет, чтобы про те времена вспоминали. Там такое было…
– Вот именно. Там такое было, что ваш отец до сих пор вздрагивает. Значит, есть чего бояться.
Дима замолчал, поняв, что переубедить её не получится.
Он уехал через полчаса, так и не притронувшись к чаю. Клава покачала головой:
– Слабый он. Мамкин сынок. Но, может, одумается ещё.
Не успела за ним закрыться калитка, как во дворе появилась новая фигура. На этот раз Клава даже присвистнула:
– Ну, лёгкая на помине. Людка припёрлась. Одна или с кем?
Людмила, троюродная сестра Димы, шла по двору, оглядываясь по сторонам с брезгливым выражением лица. Она была в дорогой дублёнке, с яркой косметикой, и явно чувствовала себя не в своей тарелке среди этих старых сараев и покосившихся заборов.
Алина вышла на крыльцо, скрестила руки на груди.
– Здравствуй, Люда. Какими судьбами в наши трущобы?
Людка поморщилась, но сдержалась.
– Поговорить надо. Можно войти?
– Говори здесь.
Людка оглянулась на соседские окна, но делать нечего – согласилась.
– Слушай, Алина, давай по-человечески. Ты чего добиваешься? Денег хочешь? Сколько?
– А я разве просила деньги?
– Не просила, но все вы так начинаете. «Восстановить справедливость», а потом выясняется, что справедливость имеет ценник. Называй сумму, я передам дяде.
Алина усмехнулась.
– Ты у него на посылках? Пришла шантажистку разыграть? Не выйдет. Я не торгуюсь.
Людка вспыхнула, шагнула ближе.
– Дура ты, Алина. Думаешь, если старые бумажки нашла, то всех построишь? Да твоего отца давно нет, и никому он не нужен. А дядя Петя – уважаемый человек. Если ты начнёшь грязь разводить, тебя же первой и закопают. Не мы, так другие. Там такие люди были, что тебе и не снилось.
– Ты угрожаешь мне, Люда?
– Я предупреждаю по-родственному. Не лезь в прошлое. Получишь свои извинения и сиди тихо. А если нет…
– Если нет – что?
Людка зло сощурилась.
– Если нет, пожалеешь.
Из дома вышла Клава, встала рядом с Алиной, подбоченилась.
– Ты, Людмила, тут не пугай. Мы, Кольцовы, пуганых не боимся. Передай своим: пускай готовят слова. В субботу ждём правды. А если ещё раз сюда явишься с угрозами, я сама в прокуратуру пойду. У меня память хорошая, я много чего помню про девяносто восьмой.
Людка попятилась, бросила на прощание:
– Ну смотрите. Я предупредила.
И ушла, хлопнув калиткой.
Вечером позвонил Пётр Петрович. Голос его звучал устало и как-то обречённо.
– Алина, мне нужно с тобой встретиться. Без Нины, без Димы. Только ты и я. Можно у Клавдии?
Алина посмотрела на крёстную, та кивнула.
– Приезжайте. Клава будет дома, но в комнату не пойдёт. Так что поговорим.
Через час во дворе остановилась знакомая чёрная машина. Пётр Петрович вышел, огляделся и быстро прошёл в дом. Он выглядел постаревшим лет на десять – осунулся, под глазами мешки, руки дрожат.
Клава встретила его без улыбки, кивнула на комнату и ушла на кухню, оставив дверь открытой – мало ли что.
Алина сидела на диване, жестом указала на стул напротив.
– Садитесь, Пётр Петрович. Говорите.
Он сел, долго молчал, потом заговорил, глядя в пол:
– Я перед твоим отцом виноват, Алина. Крепко виноват. Не буду врать – я тогда, после его гибели, всё подгрёб. И склад, и страховку, и связи. Думал, мне повезло. А теперь понимаю: это не везение было, это проклятие.
Он поднял глаза, и Алина увидела в них неподдельный страх.
– Ты знаешь, как он погиб?
– Мать говорила – убили. Заказное.
– Заказное, да. Но не просто так. Его убрали люди, с которыми он дела имел. А я… я знал, кто это сделал. Знал и молчал. Боялся. И сейчас боюсь. Если ты начнёшь копать, они всплывут. И тогда не только мне – тебе тоже не поздоровится. Они до сих пор в городе, при деньгах, при власти.
Алина смотрела на него, и внутри всё холодело.
– Вы знаете убийц моего отца и молчали все эти годы?
– Знал. Но не мог ничего сделать. Меня бы тоже убрали. Я же видел, как это делается. Серёга был сильным, а его… в один день не стало. Я испугался. И сейчас боюсь. Поэтому прошу тебя: не лезь в прошлое. Пусть Нина извинится, я тебе денег дам, сколько скажешь, квартирy перепишу – только не вороши это.
Алина встала, прошлась по комнате.
– Вы хотите, чтобы я забыла, как убили моего отца? Чтобы я молчала, как вы молчали двадцать лет?
– Я хочу, чтобы ты жива осталась. – Пётр Петрович тоже встал. – Ты не понимаешь, с кем имеешь дело. Это не Людка с её угрозами – это серьёзные люди. Если они узнают, что ты поднимаешь старые дела, они не будут церемониться. И Клавдию твою не пожалеют.
Алина остановилась, посмотрела на него.
– А вы? Вы им расскажете?
– Я? – он горько усмехнулся. – Я им столько лет рассказываю, что ничего не знаю. Если ты начнёшь шум, меня первого спросят: откуда дочь Кольцова взялась? И тогда мне конец.
В комнате повисла тяжёлая тишина. С кухни доносилось тихое позвякивание посуды – Клава мыла чашки, но явно прислушивалась.
– У вас есть выбор, Пётр Петрович, – наконец сказала Алина. – Либо вы помогаете мне найти правду, либо я иду одна. И тогда, если меня убьют, на вашей совести будет ещё одна смерть. Отца и моя. Справитесь?
Пётр Петрович покачнулся, схватился за спинку стула.
– Ты с ума сошла. Ты понимаешь, что говоришь?
– Понимаю. Я не хочу умирать. Но и жить, зная, что убийцы отца разгуливают на свободе, не могу. И вы не сможете. Рано или поздно это сожрёт вас изнутри. Оно уже сожрало – посмотрите на себя.
Он молчал долго. Потом выдохнул:
– Дай мне время подумать. До субботы.
– Хорошо. До субботы.
Он ушёл, так и не оглянувшись. Клава вышла из кухни, обняла Алину.
– Тяжёлый разговор, дочка. Он прав: опасно это. Но и молчать нельзя. Сама решай, я с тобой.
Алина подошла к окну. Во дворе уже стемнело, горел одинокий фонарь. Чёрная машина Петра Петровича отъехала, а на её место, чуть поодаль, встала другая – знакомая, которую Алина уже видела вчера у подъезда. Из неё никто не вышел, просто тёмный силуэт за стеклом.
– Клава, – тихо сказала Алина. – Кажется, за нами следят.
Клава подошла, выглянула, прищурилась.
– Вижу. Не боись. Пусть следят. Значит, боятся. А раз боятся – значит, правда на нашей стороне.
Она задернула занавеску и включила свет на кухне, отгородив их от тёмной улицы. Но Алина ещё долго стояла у окна, глядя на силуэт машины, и думала: что ждёт её в субботу – и после неё.
Пятница. Последний день перед субботой тянулся бесконечно долго. Алина почти не спала эту ночь, ворочалась, прислушивалась к каждому шороху за окном. Чёрная машина простояла до утра, а под утро уехала. Но чувство, что за ней следят, не отпускало.
Клава ходила по дому хмурая, то и дело поглядывала на улицу. После завтрака она решительно надела пальто.
– Я схожу к Семёнычу, – сказала она. – Он в девяностых участковым работал, много чего помнит. Если что, он засвидетельствовать сможет.
Алина кивнула, проводила её и осталась одна. Тишина в доме давила. Она включила телевизор, но не смотрела, просто для фона. Мысли метались: что будет завтра? Сдержит ли Нина Ивановна слово? И главное – что делать с тем, что рассказал Пётр Петрович? Он знает убийц. Знал все эти годы.
Телефон зазвонил неожиданно. Номер незнакомый.
– Алина? – голос женский, незнакомый, чуть хрипловатый.
– Да. Кто это?
– Меня зовут Валентина. Я была знакома с твоим отцом. Очень давно. Нам надо встретиться.
Алина насторожилась.
– Откуда у вас мой номер?
– Это неважно. Важно другое: завтра в ресторане будет не только твоя свекровь с семейством. Будут и другие люди. Те, кто очень не хочет, чтобы ты поднимала старые дела. Они будут следить. И если ты скажешь лишнее… в общем, встречайся, я расскажу, что знаю.
Алина сжала трубку.
– Где и когда?
– Через час на старом кладбище. У входа. Приходи одна. И не говори никому, даже Клавдии.
Связь оборвалась. Алина смотрела на телефон, сердце колотилось. Кладбище. Где похоронен отец. Совпадение? Или ловушка?
Клава вернулась через полчаса, хмурая.
– Семёныч сказал, что помнит то дело. Но говорить ничего не будет. Боится. Слишком высокие люди замешаны. Ох, дочка, не нравится мне всё это.
– Клава, – Алина решилась. – Мне только что звонила какая-то Валентина. Говорит, знала отца. Хочет встретиться на кладбище.
Клава побледнела.
– Не смей! Это западло. Кладбище – место глухое. Там что угодно сделать можно.
– Но если она правду знает?
– А если нет? Если это те, кто следит? Заманят, и всё. Не ходи одна.
– Тогда пойдём вдвоём. Вы сядете в автобусе, а я пойду. Если что – крикну.
Клава долго смотрела на неё, потом махнула рукой.
– Ладно. Но если через полчаса не выйдешь – я в милицию звоню. И плевать, что старая.
На старом кладбище было тихо и пустынно. Голые ветки деревьев чернели на фоне серого неба, мокрый снег хрустел под ногами. Алина шла по центральной аллее, вглядываясь в фигуру у входа.
Женщина стояла у старой ограды. Лет пятидесяти, в простом пальто, с усталым лицом и седыми прядями в тёмных волосах. Увидев Алину, она шагнула навстречу.
– Ты похожа на него. Особенно глаза.
– Вы Валентина?
– Да. Пойдём, тут недалеко. Я ему цветов принесла.
Они прошли к могиле Сергея Кольцова. Покосившийся крест, старая ограда, засохшие цветы в вазе. Валентина поставила свежие гвоздики, перекрестилась.
– Хороший был мужик. Царствие небесное. Я у него секретарём работала в девяносто седьмом – девяносто восьмом. Много чего видела.
Алина смотрела на неё.
– Зачем вы меня позвали?
Валентина повернулась, огляделась – никого.
– Я знаю, кто его убил. И знаю, что Пётр Петрович, твой свёкр, был с ними заодно. Не руками, нет. Он просто… промолчал. Знал, что готовится, и не предупредил. Трусливо отсиделся в кустах, а когда всё случилось – подгрёб имущество.
У Алины перехватило дыхание.
– Откуда вы знаете?
– Я тогда в конторе работала. Слышала разговоры. Видела, кто приезжал. А после убийства Петруша прибежал, бледный, трясущийся. Серёгины документы хватал, сейф вскрывал. Я спросила: что случилось? А он: молчи, Валя, если жить хочешь. Я и молчала двадцать лет. А теперь совесть заела. Дочка подросла, правды ищет. А я с этим грузом помирать собралась.
Алина прижала руку к груди, пытаясь унять сердцебиение.
– Назовите имена. Кто убил?
Валентина покачала головой.
– Имён я не знаю. Знаю только клички. И знаю, что один из них до сих пор в городе, при больших деньгах. Он завтра будет в ресторане. Следить, что ты скажешь. И если ты хоть словом обмолвишься про убийство – живой не уйдёшь.
Алина похолодела.
– Откуда он узнает? Я ничего не скажу завтра про убийство. Только про долги и про то, что мой отец – не помойный.
– Он и так знает, кто ты. Ещё до вчерашнего знал. Пётр Петрович ему доложил, как только понял, что ты дочь Сергея. Они все на крючке друг у друга. Так что завтра – как по минному полю. Одно неверное слово – и всё.
Валентина взяла её за руку.
– Я тебе вот что скажу, девочка. Требуй извинений, забирай, что причитается, и уезжай из этого города. Подальше. Начинай новую жизнь. Потому что если начнёшь мстить – они тебя сломают. У них сила, деньги, связи. А у тебя только память и правда. Но правда, она, знаешь… она не всегда побеждает при жизни.
Она отпустила руку, поправила цветы и быстро пошла к выходу, не оглядываясь.
Алина осталась одна у могилы отца. Слёзы текли по щекам, но она их не замечала.
– Прости меня, папа, – прошептала она. – Я не знала, что так всё сложно. Я не знала, что ты… что они…
Она опустилась на колени в мокрый снег, прижалась лбом к холодной ограде. В голове было пусто и страшно.
Клава ждала на остановке. Увидев Алину, бросилась к ней.
– Ну что? Жива? Говорила я – не ходи одна!
Алина молча обняла её, уткнулась лицом в плечо.
– Клава, они все там были. Все знали. И Пётр Петрович знал, что отца убьют, и не сказал. Он продал его.
Клава охнула, перекрестилась.
– Господи, спаси и сохрани. А эта женщина – не врёт?
– Не знаю. Но похоже на правду. Слишком всё сходится.
Они вернулись домой, и Алина долго сидела на кухне, глядя в одну точку. Клава гремела посудой, но не мешала. Только к вечеру не выдержала:
– Что делать-то будешь, дочка? Завтра идти?
– Идти. Обязательно идти. Но не мстить. Требовать то, что положено. А потом… потом уехать. Как она сказала.
– А Дима? Он с тобой?
– Не знаю, Клава. Это его выбор. Если захочет – пусть приходит. Но я больше ни за кем бегать не буду.
Вечером, уже в темноте, во дворе снова залаяли собаки. Клава выглянула.
– Опять машина. Другая, но стоит. Следят, гады.
– Пусть следят. Мне скрывать нечего. Я завтра скажу то, что должна, и уйду.
Она легла рано, но долго не могла уснуть. В голове крутились обрывки разговоров, лица, имена. Где-то в городе сидел человек, который убил её отца. Который, возможно, завтра будет сидеть за одним столом с ней, пить шампанское и улыбаться. А она ничего не сможет сделать. Пока не сможет.
Утро субботы началось с нервной суеты. Клава достала из шкафа единственное приличное платье Алины, погладила его, помогла собраться. Алина смотрела на себя в старое трюмо и не узнавала: в глазах горел холодный огонь, спина прямая, подбородок поднят.
– Ты как на казнь идёшь, – тихо сказала Клава.
– Нет. Я иду на бой.
Они вышли из дома ровно в час. Чёрная машина у забора всё ещё стояла. Когда они проходили мимо, из неё никто не вышел, но Алина чувствовала взгляд – тяжёлый, липкий.
В ресторан «Центральный» они приехали пораньше. Алина хотела войти первой, чтобы встретить гостей лицом к лицу. Но у входа её ждали.
Нина Ивановна стояла на крыльце, кутаясь в норковую шубу. Рядом с ней – Пётр Петрович, бледный, осунувшийся. И Людка, злая, как собака.
– Явилась, – прошипела свекровь. – Смотри, чтобы потом не пожалела.
– Я уже пожалела один раз – когда за вашего сына замуж пошла, – спокойно ответила Алина. – Больше не пожалею.
Она прошла мимо них в зал. Столы уже накрыли, гости начинали собираться. Те же лица, что и в прошлый раз. Кто-то отводил глаза, кто-то смотрел с любопытством, кто-то – с откровенной злостью.
Алина села на то же место – с краю, ближе к выходу. Клава осталась стоять у стены, скрестив руки на груди.
Нина Ивановна прошла в центр зала, встала у главного стола. Гости притихли, предчувствуя шоу.
– Дорогие мои, – начала она дрожащим голосом. – Я собрала вас сегодня, чтобы… чтобы прояснить ситуацию. Несколько дней назад я сказала глупость про свою невестку. Про Алину. Я была неправа. Очень неправа.
Она запнулась, глотнула воздух. Пётр Петрович стоял рядом, вцепившись в спинку стула.
– Алина не с помойки. Её отец, Сергей Кольцов, был… был уважаемым человеком. И он когда-то помог нашей семье. Очень помог. Я это знала, но из гордости… из глупости… не хотела признавать.
По залу пробежал шёпот. Людка зло сверкнула глазами, но промолчала.
– Алина, прости меня, Христа ради, – Нина Ивановна низко поклонилась, чуть не уткнувшись носом в скатерть.
Алина медленно поднялась. Она обвела взглядом зал. Вон там, в углу, сидит какой-то мужчина в дорогом костюме, которого не было в прошлый раз. Смотрит на неё в упор, не мигая. Тот самый? Сердце забилось чаще, но она взяла себя в руки.
– Нина Ивановна, я принимаю извинения, – голос её звучал ровно. – Но за стол с вами больше не сяду. Мне ничего от вас не нужно. Ни квартиры, ни денег. Только одно: запомните этот день. Запомните, что правда всё равно всплывает. Рано или поздно.
Она повернулась к выходу. В дверях остановилась, бросила взгляд на Диму – тот сидел белый как мел, сжимая в руках салфетку.
– Дима, если хочешь жить с чистой совестью – приходи. Я буду у Клавы. Если нет – прощай.
И вышла под гробовую тишину.
На улице Клава догнала её, обняла.
– Умница ты моя. Всё правильно сделала.
Они пошли к остановке, но на полпути Алина остановилась.
– Клава, вы идите. Я хочу пройтись пешком. Воздухом подышать.
– Одна? С ума сошла? За ними следит кто-то.
– Пусть следят. Я ничего не боюсь. Идите, я скоро буду.
Клава нехотя ушла, а Алина свернула в сквер, заснеженный, пустой. Она шла медленно, глубоко дышала, пытаясь унять дрожь.
– Алина.
Голос раздался сзади. Она обернулась. Тот самый мужчина из ресторана стоял в нескольких шагах, засунув руки в карманы дорогого пальто.
– Не бойтесь. Я не враг. Меня зовут Виктор Сергеевич. Я был другом вашего отца.
Алина замерла.
– Другом? Вы тот, кто его убил?
Он горько усмехнулся.
– Нет. Я тот, кто искал убийц все эти годы. И, кажется, нашёл. Нам нужно поговорить. Если вы готовы услышать правду – до конца.
Алина смотрела на незнакомца и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Слишком много откровений за один день. Слишком много людей, которые знали отца, лезли из всех щелей, как чёртики из табакерки.
– Вы тот человек из машины? – спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Который следил за мной все эти дни?
Виктор Сергеевич кивнул.
– Я следил не за тобой. Я следил за ними. За Петром и его семейством. Ждал, когда ты объявишься. Знал, что рано или поздно это случится.
– Откуда вы знали? Откуда вы вообще знаете, кто я?
Он оглянулся по сторонам, кивнул в сторону скамейки.
– Давай присядем. Разговор долгий. И холодно стоять.
Они сели на заснеженную скамейку. Виктор Сергеевич достал пачку сигарет, вопросительно посмотрел на Алину. Она покачала головой. Он закурил, выпустил дым в серое небо.
– Я работал с твоим отцом с девяносто первого года. Мы начинали вместе: рынок, тогда ещё стихийный, потом первые ларьки, потом склады. Сергей был старшим, я – младшим партнёром. Он был умный, жёсткий, но справедливый. Люди за ним шли.
Алина слушала, боясь пропустить слово.
– В девяносто восьмом у нас были проблемы. Крупные люди хотели отжать бизнес. Сергей не соглашался. Ему предлагали деньги, угрожали, он стоял насмерть. А Пётр, твой будущий свёкр, тогда уже крутился рядом. Сергей его с зоны вытащил, доверял как себе. А Пётр… он испугался. Решил, что выгоднее быть с теми, у кого сила.
Виктор Сергеевич глубоко затянулся, выдохнул.
– За неделю до гибели Сергея я уехал в командировку в Москву. По делам. А когда вернулся – его уже не было. Убили у подъезда, вечером, из пистолета. Милиция дело завела и быстро закрыла. Свидетелей нет, улик нет. А Пётр через месяц уже сидел в кабинете Сергея и подписывал бумаги.
– Почему вы ничего не сделали? – Алина смотрела на него в упор. – Почему не искали убийц?
– Искал. Долго. Нашёл одного исполнителя, но его тоже убили через год. А заказчик… заказчик слишком высоко сидел. Я понял, что если продолжу, меня уберут следующим. Тогда я уехал. Продал всё, что у меня было, уехал в другой город, начал новую жизнь. Но всё это время искал тебя.
– Меня?
– Сергей говорил о тебе. Показывал фотографии. Ты была его гордостью. После его смерти я пытался найти твою мать, но она исчезла. Боялась, наверное. А недавно случайно узнал, что ты вышла замуж за сына Петра. Представляешь, какая ирония судьбы?
Алина закрыла глаза. Голова кружилась.
– И что теперь? Вы пришли мне сказать, что мой свёкр – предатель? Я это уже знаю.
– Я пришёл сказать, что человек, который заказал твоего отца, сидел сегодня в ресторане. За соседним столиком. В сером костюме, с перстнем на пальце.
Алина распахнула глаза. Тот мужчина в углу, который смотрел на неё в упор.
– Кто он?
– Его зовут Борис Глебович. Сейчас он владелец крупной строительной фирмы, депутат городской думы. А в девяностых был бригадиром у тех самых людей, которые отжимали бизнес. Это он дал команду убрать Сергея.
– Почему вы мне это говорите? Что я могу сделать?
Виктор Сергеевич посмотрел на неё долгим взглядом.
– Ты можешь дать показания. Я собрал документы, свидетельства. Там достаточно, чтобы возбудить дело. Но нужен толчок. Нужен человек, который скажет: я дочь Сергея Кольцова и требую справедливости. Если ты согласишься, я пойду с тобой в прокуратуру. У меня есть связи, есть адвокаты. Мы сможем.
Алина молчала. В голове проносились картины: мать, умиравшая от болезни в нищете, потому что боялась требовать своё; свекровь, поливающая её грязью; Дима, всегда молчавший; и отец, которого она почти не помнила, но который, оказывается, был настоящим человеком.
– А если я откажусь? – тихо спросила она.
– Тогда я уеду обратно. И ты будешь жить с этим дальше. Но знаешь, глядя на тебя, я вижу Сергея. Он бы не отступился.
Алина встала со скамейки. Снег падал на ресницы, таял на щеках.
– Мне нужно подумать. Это слишком… слишком тяжело.
– Конечно. – Виктор Сергеевич тоже встал, протянул визитку. – Вот мой телефон. Позвони, когда решишь. Я остановился в гостинице «Центральная», номер двенадцать. И будь осторожна. Борис Глебович теперь знает, кто ты. И если он почувствует угрозу…
Он не договорил, но Алина поняла.
Она дошла до дома Клавы на ватных ногах. Клава встретила её в сенях, всплеснула руками:
– Где тебя носило? Я уже на улицу выбегала! С тобой всё в порядке?
– Всё хорошо, Клава. Я просто… я встретила одного человека.
Она зашла в дом, села на диван и разрыдалась. Клава не мешала, только гладила по голове и приговаривала:
– Плачь, дочка, плачь. Легче станет.
Вечером пришёл Дима. Он стоял на пороге, мял шапку, смотрел виновато.
– Можно?
Клава хмыкнула, но ушла на кухню, оставив их одних.
Алина сидела на диване, опухшая от слёз, но спокойная.
– Зачем пришёл?
– Я ушёл от матери. Совсем. Собрал вещи и ушёл. – Дима шагнул в комнату. – Ты была права. Я всё время молчал, боялся, выбирал их. А сегодня, когда ты ушла, я посмотрел на отца, на мать, на этого Бориса Глебовича, который к ним подсел после твоего ухода… и понял, что больше не могу.
Алина вздрогнула при этом имени.
– Он подсел к ним?
– Да. Они о чём-то долго говорили. Отец был белый как мел, мать плакала. А потом этот тип ушёл, и отец сказал мне: забудь про Алину. Если будешь с ней – мы тебя лишим наследства. Я сказал: лишайте. И ушёл.
Дима подошёл ближе, сел на край дивана.
– Я люблю тебя, Алина. Прости меня за все эти годы. Я был тряпкой, но я хочу всё изменить. Если ты дашь мне шанс.
Алина долго смотрела на него. На этого человека, который семь лет предавал её молчанием. И который сейчас сидел перед ней с глазами, полными надежды и страха.
– Ты знаешь, кто такой Борис Глебович? – спросила она.
Дима удивился.
– Знаю. Партнёр отца по бизнесу. А что?
– Это он убил моего отца. Заказал. Двадцать лет назад.
Дима побелел.
– Откуда ты…
– Мне рассказал человек, который был с моим отцом с самого начала. Который искал убийц все эти годы. И теперь он предлагает мне пойти в прокуратуру и дать показания.
Дима молчал долго. Потом взял её за руку.
– Если ты пойдёшь, я пойду с тобой. Что бы ни случилось.
– А если твой отец замешан? Если его посадят?
Дима сглотнул.
– Он сам выбрал эту дорогу. Двадцать лет назад выбрал. Я не могу отвечать за его выбор. Только за свой.
Утром Алина позвонила Виктору Сергеевичу.
– Я согласна.
Они встретились в прокуратуре во вторник. Алина шла по длинному коридору, чувствуя, как колотится сердце. Рядом шагал Дима, сжимая её руку. Сзади – Виктор Сергеевич с адвокатом.
Следователь, пожилой мужчина с усталыми глазами, слушал их почти час. Листал документы, которые принёс Виктор Сергеевич, задавал вопросы, записывал.
– Дело давнее, – сказал он наконец. – Но свидетельства серьёзные. Мы проведём проверку. Если факты подтвердятся, возбудим уголовное дело.
– Сколько это займёт времени? – спросила Алина.
– Месяц, два, может, больше. Но обещать ничего не могу. Такие дела редко доходят до суда.
Когда они вышли на улицу, Виктор Сергеевич повернулся к Алине.
– Ты сделала главное. Остальное – как бог даст.
– Спасибо вам, – Алина посмотрела на него. – За всё.
– Не за что. Это я перед Сергеем должен был сделать двадцать лет назад. Прости, что так долго.
Он уехал, а Алина с Димой пошли пешком через город. Мимо ресторана «Центральный», мимо высоток, где жила свекровь, мимо старых улиц, выводивших к частному сектору.
– Страшно? – спросил Дима.
– Страшно. Но правильно.
У калитки Клавы их ждал сюрприз. На скамейке сидел Пётр Петрович. Осунувшийся, серый, с трясущимися руками.
Увидев их, он поднялся.
– Алина, Дима… я всё знаю. Мне звонили из прокуратуры, вызывают на допрос.
Алина молчала.
– Я пришёл сказать… я виноват. Перед твоим отцом, перед тобой. Я не убивал, но я знал. И молчал. И пользовался. Если я сяду – значит, так тому и быть.
– Садись, – коротко сказала Алина. – Ты заслужил.
Пётр Петрович покачнулся, но устоял.
– А Нина… она не знала. Совсем. Она только языком трепала, а про дела мои тёмные не ведала. Не наказывай её, если что.
– Это не мне решать. Закон будет решать.
Он кивнул, развернулся и пошёл прочь, сгорбившись, как старик.
Дима смотрел ему вслед, и в глазах его стояли слёзы.
– Пойдём в дом, – тихо сказала Алина. – Клава пироги испекла.
Прошло три месяца. Снег растаял, появилась первая зелень. Алина с Димой снимали маленькую квартирку недалеко от Клавы. Дима устроился на работу, Алина тоже нашла место – секретарём в небольшую фирму. Жили скромно, но впервые в жизни – свободно.
Дело об убийстве Сергея Кольцова возбудили. Бориса Глебовича арестовали, когда он пытался вылететь за границу. Петра Петровича пока не трогали – проходил свидетелем, но ходили слухи, что и до него доберутся.
Нина Ивановна звонила несколько раз, плакала, просила прощения. Алина выслушивала, но не прощала. Пока не прощала.
В воскресенье они с Димой поехали на старое кладбище. Алина привезла цветы, новые, яркие. Поставила их в вазу у креста, поправила оградку.
– Здравствуй, папа, – сказала она тихо. – Я всё сделала. Те, кто тебя убил, ответят. А я… я теперь знаю, кто я. Я – Кольцова. Твоя дочь.
Дима стоял рядом, держал её за руку.
– Спасибо тебе, – шепнула она ему. – Что остался.
– Я теперь всегда буду рядом, – ответил он. – Если ты позволишь.
Она посмотрела на него, на этого человека, который наконец-то выбрал правильную сторону, и кивнула.
– Позволю. Но если ты снова струсишь…
– Не струшу. Обещаю.
Они вышли с кладбища под ярким весенним солнцем. Впереди была новая жизнь – трудная, но честная. И Алина знала, что справится. Потому что она – дочь своего отца.