Я стою за стойкой и флиртую с Машкой, когда над входной дверью звякает колокольчик.
— Здрасьте, — бросаю я, даже не оборачиваясь на посетителя.
— Добро пожаловать! — выдает Машка с таким искренним энтузиазмом, будто к нам зашёл сам Спилберг. Так она приветствовала всех клиентов нашего «Видеомира», и это была одна из причин, почему я по ней так жестко сох.
Я уже собираюсь продолжить подкатывать, как вдруг мне в спину прилетает что-то тяжелое. Твою ж ты! Резко разворачиваюсь и успеваю заметить, как из магазина вылетает черноволосая баба с наглухо забитыми татухами руками. У моих ног валяется пластиковый бокс от видеокассеты — сине-бело-желтый, с нашим фирменным логотипом.
Прежде чем отвести взгляд, замечаю одну странность. Первые две буквы в слове «ВИДЕОМИР» — не жёлтые, как остальные. Они цвета густой, запекшейся крови.
— Это чё сейчас было? — спрашивает Машка, растеряв весь свой былой энтузиазм. — Твоя знакомая?
Я отрицательно мотаю головой. Мы оба смотрим через витрину, как баба останавливается прямо перед серебристой «Девяткой» на парковке. Видимо, её тачка.
Она замирает. Просто пялится в пустоту. Так продолжается несколько минут, пока татуированная внезапно не бросается на капот своей машины и с размаху впечатывается лбом в лобовое стекло. У меня перехватывает дыхание от этого глухого, влажного стука.
Она начинает ритмично долбиться головой о триплекс. С каждым ударом стекло покрывается густой паутиной трещин. Затем она меняет тактику и вбивает голову в самый центр вмятины, пробивая в ней дыру, будто пытается пролезть в салон червём. Как только её голова наполовину проваливается внутрь, она начинает дергать ей из стороны в сторону, вверх-вниз — так, словно хочет нанести себе максимальный урон об острые края.
Градус творящегося кошмара настолько зашкаливает, что меня парализует от шока. Я пытаюсь вспомнить, видел ли эту сумасшедшую раньше. Когда ступор спадает, я перепрыгиваю через стойку возврата и пулей вылетаю на улицу.
Когда я подбегаю, то, что она сделала со своим лицом, вызывает рвотный позыв. Кожа свисает с щек рваными, мокрыми лоскутами. Глазные яблоки лопнули, их прозрачная слизь вытекает вперемешку с кровью, заливая остатки лобовухи.
Ещё не успеваю я её схватить, как она снова проталкивает голову в дыру по самые плечи и начинает биться в конвульсиях. Рваные края стекла вгрызаются ей в шею. Кровь бьет толчками из разорванного горла. Я хватаю её за лодыжки — ткань её палёных конверсов почему-то сильно обжигает мне ладони. Я рывком вытаскиваю её наружу, понимая, что острые края стекла сейчас наносят её шее еще больше повреждений, но я пытаюсь её спасти. Стягиваю тело с капота на асфальт.
Но уже слишком поздно.
Кровь повсюду, только не в ней самой. Она бьётся в судорогах, перекатывается на спину, и её вытекшие «глаза» бессмысленно пялятся в серое вечернее небо. Затем она затихает.
Этот кошмарный случай превратил мою жизнь в цирк шапито. Понаехали клоуны-журналюги, пузатые следаки и куча знакомых, которым просто хотелось потрепать языками. Все задавали одни и те же вопросы. По кругу.
Со временем цирк свернул свои шатры. По крайней мере, временно.
Прошла почти неделя, и я успел забыть про ту кассету, пока не увидел её снова.
Мы с Машкой стояли на смене, но никаких шуточек и флирта больше не было. Она почему-то вбила себе в голову, что эта баба знала меня, и что в её смерти есть моя вина. Но как я ни пытался, я не мог вспомнить её лица. Да это и не показатель — она могла заходить, когда работал сменщик.
Я стою за кассой, Машка расставляет новинки. Вдруг слышу знакомый грохот пластика — кто-то кинул кассету в железный ящик возврата, встроенный под окном на улицу.
Оборачиваюсь и вижу по ту сторону стекла высокого лысеющего мужика. Он смотрит в витрину с такой лютой ненавистью, что я невольно делаю шаг назад. Только через секунду понимаю — он смотрит не на меня. Я оглядываюсь через плечо, пытаясь понять, что он там увидел, но сзади только пыльные стеллажи.
Поворачиваюсь обратно и жду, что он сейчас тоже начнет пробивать башкой витрину. Но нет. Он падает на колени перед щелью возврата. Изнутри мне его не видно, но я замечаю, как он прижимается к отверстию правым ухом, будто пытается расслышать, что происходит в магазине.
— Мужчина?! — кричу я. — Вам плохо?
Ответа нет. Мой взгляд падает на кассету, которую он только что скинул. В горле образуется ком: на коробке две первые буквы, «В» и «И», окрашены в цвет запекшейся крови.
Я подбегаю к витрине и смотрю вниз на улицу. Мужик приставил к виску ПМ.
— СТОЙ!
Мой крик тонет в грохоте выстрела. Смесь крови, серого вещества и мелких осколков черепа веером вылетает через щель возврата, усеивая линолеум и железный короб. Я пячусь назад, спотыкаюсь. Прибегает Машка и начинает истошно визжать. У меня отнимаются ноги. Я сползаю по стенке за прилавком, не в силах оторвать взгляд от залитой мозгами кассеты с двумя красными буквами.
Цирк вернулся.
И в этот раз все было гораздо хуже. Менты пытались повесить это на меня, но у них не было ни одной улики. Про кассету я им ничего не сказал — упекли бы в дурку. Отпустили под подписку о невыезде. На следующий день, ещё до открытия, я пришел на свою последнюю смену.
Машка сразу же уволилась после второго случая. Сказала, что ноги её здесь больше не будет, и видеть меня она тоже не хочет. Я тоже хотел послать всё на хер, но мне нужно было узнать правду.
Кассета лежала на тележке, оттертая от крови и чужих мозгов.
На обложке не было названия. Странно. Я открыл бокс. На самой VHS-ке тоже пусто. Просто черный кусок пластика, но на коробке остался штрих-код. Я пикнул сканером и открыл базу в «1С».
Менты уже установили личности жмуров. Бабу звали Лариса Даль. Мужика — Борис Кротов. Оба были в нашей базе.
Они были последними двумя арендаторами этой кассеты. И единственными. А там, где в программе должно быть название фильма, зияло пустое поле.
Я бросил кассету на пол и с силой впечатал в нее каблук ботинка. Пластик хрустнул с приятным звуком.
— Ты че творишь, дебил?! — заорал Руслан, наш менеджер, вылетая из подсобки.
Я замер и посмотрел на него тяжелым взглядом. Он всё понял и подняв руки попятился назад. Через две минуты от кассеты осталась только кучка черного крошева. Пленку я вырвал и порвал в клочья. Собрал всё это в мусорный пакет, вышел через черный ход и выкинул в вонючий контейнер у гаражей.
В магазин я больше не вернулся. Сел в тачку и уехал.
Где-то год я тщательно мониторил криминальные сводки, искал новости о самоубийствах в видеопрокатах. Потом забил. Поверил, что уничтожение кассеты всё остановило.
Прошло много лет. Я переехал в другой город, встретил нормальную тян, женился. Я почти закопал в сознании те воспоминания. Но в видеопрокаты больше не заходил ни разу.
Вскоре после рождения сына, мы втроем поехали в мой родной город, чтобы постаревшие предки могли понянчиться с Тёмкой.
Один из вечеров. Тёмка спит, мы вчетвером сидим в зале, болтаем. Я так зацепился языками с матерью и женой, что почти пропустил момент, когда батя вставил видеокассету в старький «Panasonic».
Видик с характерным жужжанием сожрал пластик, пузатый экран телевизора нервно мигнул.
— Батя, ты что, так до сих пор дивидюк и не приобрёл? — усмехнулся я.
Батя буркнул что-то в духе: «Работает — и не зачем трогать». Но я его уже не слышал. Мой взгляд намертво прилип к открытому пластиковому боксу на тумбочке.
Сине-бело-желтый бокс моего «Видеомира». И первые две буквы — цвета бурой крови.
— Пап... — во рту резко пересохло. — Где ты взял этот фильм?!
— Да в том прокате на районе, где ты когда-то работал. Они закрывались, распродавали всё за копейки. Я и набрал целый мешок...
На экране появляется запись, сделанная снаружи самого «Видеомира». Черноволосая баба с татухами выходит из магазина, замирает перед старой тачкой и несколько долгих секунд смотрит прямо в объектив камеры.
Я знаю, что будет дальше, но не могу отвести глаз. Периферическим зрением понимаю: жена и родители тоже смотрят.
Когда кровавая бойня на капоте заканчивается, начинается новый фрагмент. Лысеющий мужик стоит у окна возврата. Он пялится через стекло прямо в камеру. И на экране я вижу молодого себя — я оборачиваюсь и смотрю туда же. Но там не было никакой камеры. Я бы её точно заметил.
Я знаю, что будет дальше, но продолжаю смотреть. Мозги разлетаются по линолеуму.
Начинается третья сцена. Она, почему-то, тоже мне знакома. И от неё живот скручивает ледяным узлом.
Четыре человека сидят в гостиной и пялятся прямо в объектив. Камера стоит ровно там, где сейчас стоит батин телевизор.
Один из мужчин на экране встает.
Это я!
Я встаю с дивана. На экране я ухожу из кадра. Через пару секунд возвращаюсь — в руках у меня тяжелая кувалда из гаража.
На экране я встаю за спинкой дивана, заношу кувалду над головой и прицеливаюсь точно в макушку своей жены.
И только в тот момент, когда кувалда на экране летит вниз, я осознаю: всё это происходит не только на записи.