Лариса открыла глаза и сразу поняла: сегодня что-то не так. Ещё до того, как осознала, где находится, ещё до того, как разлепила тяжёлые веки, тело уже подавало сигналы. Тянуло поясницу, ныло внизу живота, и это было не то привычное напряжение, которое сопровождало её последние месяцы. Что-то другое.
Она осторожно повернулась на спину и посмотрела в потолок. За окном только начинало светать, серый рассвет пробивался сквозь занавески. Рядом, на своей половине кровати, спал Макар. Он лежал на спине, раскинув руки, и тихо посапывал. Лариса посмотрела на него и поймала себя на мысли, что этот человек кажется ей чужим. Последние недели он менялся на глазах, становился грубым, раздражительным, но она всё ещё надеялась, что это пройдёт. Что это усталость на работе, что это нервы перед родами, что это всё наладится, когда родится ребёнок.
Она прислушалась к себе. Живот снова потянуло, и Лариса положила на него руку, пытаясь успокоить и себя, и малыша. Ребёнок внутри зашевелился, толкнулся, будто тоже чувствовал её тревогу.
— Тише, маленький, — прошептала Лариса. — Всё хорошо.
Она осторожно поднялась с кровати, стараясь не разбудить мужа. Ноги дрожали, когда она встала на пол. Лариса сделала несколько шагов к окну, придерживаясь за стену. Поясница ныла сильнее, чем обычно. Она посмотрела на часы на тумбочке: половина седьмого.
В голове сразу замелькали мысли: сумка в роддом стоит собранная уже две недели, документы в папке, вещи для малыша поглажены и сложены. Всё готово. Но почему так тревожно? Почему с утра не отпускает дурное предчувствие?
Она прошла на кухню, включила чайник и села на табурет, прижимая ладони к животу. Схватка повторилась — не сильная, но ощутимая. Лариса засекла время на телефоне. Прошло пятнадцать минут с момента, как она проснулась. Она открыла приложение для отсчёта схваток, скачанное ещё месяц назад, и записала время. Тренировочные, скорее всего. Врач говорила, что перед родами они могут участиться. Но до госпитализации ещё три дня.
Она сидела на кухне, пила маленькими глотками воду и смотрела в окно на серое утро. Мысли текли медленно, вязко. Почему Макар так изменился? Раньше он был другим. Заботливым, внимательным. А теперь... Она вспомнила вчерашний вечер. Он пришёл с работы злой, бросил, что сегодня придут друзья, и ушёл в комнату смотреть телевизор. Даже не спросил, как она себя чувствует. А она чувствовала себя отвратительно. Но промолчала. Привыкла молчать.
За спиной скрипнула дверь. Лариса обернулась. В дверях кухни стоял Макар — взлохмаченный, в трусах и майке, с опухшим лицом.
— Чего не спишь? — спросил он хрипло.
— Не могу, — тихо ответила Лариса. — Поясница болит. И схватки опять.
Макар зевнул, почесал живот и прошёл к холодильнику.
— Опять ты со своими схватками, — буркнул он, открывая дверцу. — Тренировочные, врач же сказала. Не выдумывай.
Он достал пакет молока, отпил прямо из горлышка и поставил обратно. Лариса поморщилась — она ненавидела, когда он так делал, но промолчала.
— Ты помнишь, что сегодня ребята придут? — спросил Макар, не оборачиваясь.
— Помню, — ответила Лариса.
— Мясо купила?
— Купила. Вчера.
— Закуски?
— Да, всё есть.
Макар наконец повернулся и посмотрел на неё. Взгляд его скользнул по лицу, по животу, по рукам, сжимающим кружку.
— А чего такая кислая? — спросил он. — Гости придут, надо встретить нормально. Ты улыбаться умеешь?
— Умею, — ответила Лариса, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Макар, я себя правда не очень хорошо чувствую. Может, закажем чего-нибудь? Или перенесёте встречу?
Макар замер. Медленно, очень медленно он поставил пакет с молоком на стол и повернулся к ней полностью. Лицо его стало каменным.
— То есть как это — перенесём? — спросил он тихо, и от этого тихого голоса у Ларисы побежали мурашки по коже. — Ты в своём уме? Люди собираются, я уже всех оповестил. А ты мне тут — перенесём?
— Макар, я не капризничаю, — Лариса старалась говорить спокойно, хотя внутри всё дрожало. — У меня схватки с утра. Я не знаю, может, это не тренировочные. Может, мне в больницу съездить, провериться?
— В больницу? — переспросил Макар. — Ты хочешь, чтобы я из-за твоей мнимой боли отменил встречу? Чтобы я перед друзьями оправдывался: мол, жена рожать собралась, хотя до родов ещё три дня?
— Я не говорю отменять, — Лариса сглотнула. — Я говорю, может, съездить в приёмный покой, пусть посмотрят. Если всё нормально — я вернусь и всё сделаю. А если нет...
— А если нет — ты в больнице останешься, — перебил Макар. — И что я скажу ребятам? Жена в роддоме, ужин отменяется? Нет уж. Сиди дома.
Он подошёл к ней, навис над столом, опираясь на него руками.
— Слушай меня внимательно, — сказал он, глядя прямо в глаза. — Ты сейчас встанешь, пойдёшь в душ, приведешь себя в порядок и начнёшь готовить. Чтобы к шести вечера стол ломился. Ты поняла?
Лариса смотрела на него и не верила. Это говорил тот самый человек, который клялся ей в любви, который обещал заботиться, который радовался, когда узнал, что будет отцом.
— Макар, — начала она, но он перебил.
— Никаких «Макар». Я сказал — делай. И не вздумай мне тут истерику устраивать. Устала она, видите ли. А кто, по-твоему, деньги в дом приносит? Кто за квартиру платит? Ты? Вот и молчи в тряпочку.
Он выпрямился, отошёл к двери и бросил напоследок:
— И запомни: в первую очередь ты домработница, а потом уже жена. Будешь делать, что скажу.
Дверь за ним захлопнулась. Лариса осталась одна. Сидела, не двигаясь, глядя в одну точку. В груди разрасталась холодная пустота. Она слышала, как Макар прошёл в ванную, как зашумела вода, как он насвистывал какую-то мелодию — довольный, уверенный в своей правоте.
Новая схватка скрутила живот. Лариса зажмурилась, вцепилась в край стола и задержала дыхание, пережидая боль. Когда отпустило, она посмотрела на телефон. Прошло десять минут с предыдущей.
Она взяла телефон в руки, проверила заряд. Полный. Палец сам потянулся к списку контактов. Тётя Галя. Если кто и мог помочь, то только она. Но звонить сейчас? Что она скажет? «Тётя, забери меня, муж меня обижает»? А тётя что ответит? «Приезжай, конечно»? Но как приехать? У неё даже денег на такси нет, все сбережения у Макара. И потом — куда она с животом? К тёте в однокомнатную квартиру? А если роды начнутся?
Лариса отложила телефон. Не сейчас. Надо потерпеть. Может, Макар просто срывается на ней из-за работы. Может, сегодня всё пройдёт хорошо, гости придут, уйдут, и он снова станет нормальным.
Она заставила себя встать. Ноги дрожали, но она пошла в душ, как велел муж. Вода обжигала, но Лариса стояла под струями и пыталась унять дрожь в теле. Руки сами собой гладили живот, успокаивая малыша, который тоже ворочался, будто чувствуя материнскую тревогу.
— Всё будет хорошо, — шептала она. — Мы справимся. Мы сильные.
Вода стекала по лицу, смешиваясь со слезами, которые Лариса даже не пыталась сдержать. Она плакала беззвучно, чтобы муж не услышал, чтобы не дать ему нового повода для криков.
Выключив воду, она долго стояла перед зеркалом, глядя на своё отражение. Осунувшееся лицо, тени под глазами, огромный живот. Ей всего двадцать шесть, а чувствует она себя старухой.
Из комнаты донёсся голос Макара:
— Лара! Ты скоро? Мне кофе принеси!
Лариса глубоко вздохнула, вытерлась полотенцем, натянула халат и пошла на кухню варить кофе. Руки двигались сами, на автомате. Кофе, бутерброд, чашка, ложка. Она поставила всё на поднос и понесла в комнату.
Макар сидел в кровати, уткнувшись в телефон. Даже не взглянул на неё, когда она поставила поднос на тумбочку.
— Поставь здесь, — бросил он, не отрываясь от экрана.
Лариса поставила, развернулась и пошла обратно на кухню. Надо было начинать готовить. Мясо достать из морозилки, разморозить, замариновать. Овощи почистить. Тесто для пирожков замесить. Столько всего.
Она открыла холодильник и замерла. Новая схватка накрыла её, сильнее предыдущей. Лариса схватилась за дверцу, вцепилась в неё побелевшими пальцами, зажмурилась. Считала про себя: раз, два, три, четыре... Боль отпустила на счёте «двадцать».
Она посмотрела на часы. Прошло семь минут.
В груди шевельнулся страх. Настоящий, холодный страх. Если это роды, если они начнутся сейчас, что она будет делать? Макар не поверит, не повезёт. Вызовет скорую? А если они не успеют?
Она достала телефон и снова открыла приложение. Записала время схватки. Семь минут. Потом ещё одна, через шесть. Потом снова через семь.
Лариса прислонилась к стене, пытаясь унять дрожь в ногах. Надо было что-то решать. Надо было говорить с Макаром ещё раз. Может, если сказать ему про интервалы, он поймёт?
Она пошла в комнату. Макар всё ещё сидел в телефоне, пил кофе.
— Макар, — позвала она.
— Чего?
— Схватки участились. Семь минут, потом шесть. Я посчитала. Мне кажется, надо ехать.
Он поднял голову. Посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.
— Ты опять? — спросил он устало. — Лара, я же просил. Не выдумывай. Иди занимайся делом. У тебя госпитализация через три дня. Значит, через три дня и поедешь.
— А если это не тренировочные? — голос Ларисы дрогнул. — Если я начну рожать сегодня?
— Не начнёшь, — отрезал Макар. — Первые роды долгие. Успеешь ещё намучиться. Иди готовь.
Он снова уткнулся в телефон, давая понять, что разговор окончен. Лариса постояла ещё несколько секунд, глядя на его макушку, на его пальцы, листающие ленту, и пошла на кухню.
Руки дрожали, когда она доставала мясо. Дрожали, когда чистила овощи. Дрожали, когда месила тесто. А схватки приходили каждые пять-шесть минут, и она останавливалась, пережидала, и снова продолжала.
К двум часам дня стол ломился от заготовок. Оставалось только запечь мясо и дожарить закуски. Лариса прислонилась к стене, чувствуя, как гудит спина, как ноют ноги, как внутри нарастает знакомая тяжесть.
Она посмотрела в окно. Серое небо, моросит дождь. Холодно. Тоскливо.
Телефон завибрировал. Сообщение от тёти Гали: «Как ты, дочка?»
Лариса смотрела на экран и не знала, что ответить. «Всё хорошо»? «Плохо»? «Забери меня»?
Она набрала: «Нормально. Готовлю ужин для гостей. У Макара друзья придут».
Тётя ответила быстро: «Береги себя. Если что — звони сразу».
Лариса улыбнулась сквозь слёзы. Отложила телефон и пошла доставать мясо из духовки.
К пяти часам всё было готово. Лариса еле держалась на ногах. Схватки шли каждые четыре минуты, но она уже не считала. У неё не было сил. Она прилегла на диван в зале, прикрыв глаза, и провалилась в тяжёлую дремоту.
Разбудил её голос Макара:
— Лара! Ты чего разлеглась? Гости сейчас придут, а она дрыхнет!
Она открыла глаза. Макар стоял над ней, уже одетый, причёсанный, пахнущий одеколоном.
— Я не дрыхну, — тихо ответила Лариса. — Я отдыхаю. Всё готово.
— Отдыхает она, — передразнил Макар. — Вставай давай. Приведи себя в порядок. И проверь, чтоб всё блестело.
Он протянул руку и дёрнул её за локоть, заставляя подняться. Лариса вскрикнула — от неожиданности и от боли, которая пронзила поясницу.
— Не ной, — бросил Макар. — Скоро гости.
Он ушёл в прихожую, а Лариса осталась стоять посреди комнаты, держась за поясницу. Схватка накрыла её с новой силой, и она застонала сквозь зубы, сгибаясь пополам.
В прихожей зазвенел звонок.
— Лара, открой! — крикнул Макар из спальни. — Я переодеваюсь!
Лариса выпрямилась, вытерла пот со лба и пошла открывать. Ноги не слушались, но она шла. Улыбнулась, распахнула дверь и увидела на пороге знакомые лица друзей мужа.
— Проходите, — сказала она, и голос её прозвучал ровно, будто не было ни боли, ни страха, ни слёз несколько минут назад. — Я сейчас накрою на стол.
Макар вернулся с работы раньше обычного. Лариса услышала, как хлопнула входная дверь, и вздрогнула. На часах не было и пяти, хотя обычно он приходил к семи. Она стояла у плиты, помешивая суп, и старалась не делать резких движений — после обеда боли в пояснице усилились, и теперь каждое лишнее движение отдавалось тянущей тяжестью внизу живота.
Он вошел на кухню не разуваясь, в уличной обуви протопал по чистому полу, и Лариса машинально отметила, что теперь придется мыть снова. Макар прошел к холодильнику, открыл дверцу и долго всматривался внутрь, хотя обычно даже не знал, что где лежит.
— Пиво есть? — спросил он, не оборачиваясь.
— Ты же знаешь, я не покупаю. Врач сказал, мне нельзя лишний раз тяжелое таскать, а ты сам редко просишь.
Макар захлопнул холодильник с таким грохотом, что ложка выпала из Ларисиной руки.
— Вечно у тебя ничего нет, — процедил он сквозь зубы. — Ладно, я купил по дороге. В машине осталось. Схожу заберу.
Он развернулся и вышел, даже не взглянув на нее. Лариса перевела дыхание и подняла ложку. Руки слегка дрожали. Последние несколько недель она ловила себя на том, что вздрагивает от любого резкого звука, от его шагов, от скрипа двери. Раньше такого не было.
Макар вернулся быстро, с пакетом, в котором звякнули бутылки. Он поставил их на стол, сбросил куртку прямо на спинку стула и включил на телефоне музыку. Из динамиков полилось что-то тяжелое, с басами, отчего у Ларисы заныло в висках.
— Сделай потише, пожалуйста, — попросила она, не оборачиваясь от плиты. — Голова болит.
— А ты не слушай, — ответил он, но музыку убавил.
Лариса помешивала суп и слушала, как Макар ходит по кухне, гремит посудой, открывает холодильник и снова закрывает. Он взял со стола кусок хлеба, откусил и принялся жевать, нависая над кастрюлей.
— Что на горячее? — спросил он с набитым ртом.
— Мясо по-французски. Я уже замариновала, останется только в духовку поставить, когда гости придут.
— А закуски?
— Сделаю. Еще время есть.
Макар доел хлеб, отряхнул крошки с рук прямо на пол и посмотрел на часы.
— Через два часа придут. Ты успеваешь?
— Стараюсь, — тихо ответила Лариса.
Она чувствовала, как внутри нарастает раздражение, но старалась его подавить. Сейчас нельзя ссориться, нельзя провоцировать. Надо просто пережить этот вечер, а там — всего три дня до госпитализации. Три дня потерпеть, и она окажется в роддоме, под присмотром врачей, подальше от этого всего.
Макар отошел к столу, сел на стул, закинул ногу на ногу и принялся листать что-то в телефоне. Лариса выключила суп, накрыла крышкой и повернулась, чтобы убрать кастрюлю с плиты. В этот момент живот свело резкой, короткой болью — так бывало уже несколько раз за день, но сейчас сильнее. Она замерла, держась за край плиты, и зажмурилась.
— Ты чего встала? — донеслось со стороны стола. — Делай давай, чего застыла.
— Сейчас, — выдохнула Лариса. — Сейчас пройдет.
Боль отступила так же внезапно, как и началась. Лариса осторожно перенесла кастрюлю на соседнюю конфорку и выпрямилась, придерживая поясницу рукой.
— Макар, — начала она, стараясь говорить спокойно, — мне кажется, схватки усиливаются. Я, наверное, позвоню в скорую, пусть посмотрят. Вдруг это не тренировочные?
Он поднял голову от телефона и посмотрел на нее долгим, тяжелым взглядом.
— Ты опять за свое? С утра началось, теперь продолжается? Может, тебе в больницу прямо сейчас лечь, чтоб я вообще без жены остался?
— При чем тут это? — Лариса непонимающе моргнула. — Я же не гулять собираюсь. Если роды начнутся раньше, это опасно.
— Ничего не опасно, — отрезал Макар. — У тебя госпитализация через три дня. Значит, через три дня и поедешь. А сегодня у меня гости. Ты хочешь, чтобы я отменил встречу с друзьями из-за твоей прихоти?
— Это не прихоть, — голос Ларисы дрогнул. — Макар, посмотри на меня. Мне тяжело стоять, у меня спина болит так, что ноги подкашиваются. Я не знаю, как я буду весь вечер на ногах.
— А ты сядешь, когда надо будет, — отмахнулся он. — Пока гости придут, посидишь. А накроешь на стол — и отдыхай. Невелика работа.
Он снова уткнулся в телефон, давая понять, что разговор окончен. Лариса постояла еще несколько секунд, глядя на его макушку, на то, как он листает ленту, иногда усмехаясь чему-то, и почувствовала, как внутри поднимается что-то тяжелое и горячее. Не злость даже, а отчаяние пополам с неверием.
Она развернулась и пошла в комнату. Надо было прилечь, хотя бы на полчаса, пока есть время. Лариса дошла до дивана, осторожно опустилась на него и откинулась на подушку. Ребенок внутри зашевелился, толкнулся сильно и больно, будто тоже чувствовал напряжение матери. Лариса положила руку на живот, погладила, пытаясь успокоить и его, и себя.
Минут через пятнадцать в комнату зашел Макар. Он уже переоделся в домашние спортивные штаны и футболку, в руке держал открытую бутылку пива.
— Лежишь? — спросил он с порога. В голосе слышалась насмешка.
— Отдыхаю, — не открывая глаз, ответила Лариса. — Ты же сам сказал, что могу посидеть, пока гости не пришли.
— Я сказал — посидеть, а не разлечься, — он подошел ближе, остановился рядом с диваном. — Лариса, вставай. Мне нужно, чтобы ты в душ сходила и привела себя в порядок. Не в халате же ты гостей встречать будешь.
Она открыла глаза и посмотрела на него снизу вверх. Макар стоял, широко расставив ноги, пил пиво и смотрел на нее с таким выражением, будто перед ним лежала не жена на последнем месяце беременности, а провинившаяся прислуга.
— Я схожу в душ, — медленно произнесла Лариса. — Но сначала мне надо полежать. Еще полчаса.
— Нет, не полчаса, — отрезал он. — Вставай сейчас. Тебе еще убираться в зале. Там пыль на тумбочке, я видел.
Лариса с трудом села, опираясь рукой о диван. Голова закружилась, перед глазами поплыли темные точки. Она зажмурилась, переждала несколько секунд и встала.
— Хорошо, — сказала она тихо. — Я все сделаю.
— То-то же, — Макар отвернулся и направился к выходу из комнаты. — И побыстрее там. А то придут, а у нас бардак.
Он ушел, и Лариса услышала, как за ним захлопнулась дверь в туалет. Она постояла посреди комнаты, глядя на пыльную тумбочку, на разбросанные носки Макара возле кресла, на его куртку, так и висящую на спинке стула на кухне, и почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. То ли от токсикоза, который никак не проходил, то ли от всего этого вместе.
Она медленно пошла в ванную, держась за стены. Включила воду, разделась и встала под теплые струи. Вода стекала по лицу, по плечам, по огромному животу, и Лариса закрыла глаза, представляя, что она где-то далеко, что она не здесь, что этот кошмар скоро закончится. Но внутри уже зарождалось понимание: он не закончится. Даже после родов ничего не изменится. Будет только хуже.
Она выключила воду, вытерлась, надела чистое домашнее платье — свободное, легкое, единственное, что еще сходилось на животе. Посмотрела на себя в зеркало. Бледная, под глазами тени, губы сжаты в тонкую линию. Лариса попыталась улыбнуться, но вышло страшно.
Из коридора донесся голос Макара:
— Ты скоро там? Выходи, тряпку возьми и протри все.
Лариса глубоко вздохнула, взяла с полки телефон — проверила, заряжен ли, на всякий случай — и вышла из ванной.
Она прошла в зал, взяла влажную салфетку и принялась протирать пыль. Руки двигались медленно, каждое движение отдавалось в пояснице. Макар сидел на кухне, пил пиво и смотрел что-то в телефоне, иногда посмеиваясь. Он не видел, как она морщится от боли, как останавливается, чтобы перевести дыхание, как прижимает руку к животу, когда ребенок снова начинает толкаться.
Лариса протерла тумбочку, подоконник, полки в стенке. Оставался еще телевизор и журнальный столик. Она наклонилась, чтобы протереть ножку столика, и в этот момент живот свело новой схваткой — сильнее, чем все предыдущие. Лариса замерла, вцепившись в край столика, и задержала дыхание. Боль нарастала, скручивала, не отпускала долгих двадцать секунд, а потом отпустила, оставив после себя дрожь в ногах и липкий пот на лбу.
Она выпрямилась, прислушиваясь к себе. Схватки определенно участились. Надо было считать интервалы. Лариса посмотрела на часы в телефоне — ровно пять вечера. Если следующая начнется через десять минут, значит, что-то происходит.
Она доковыляла до кухни, где сидел Макар, и остановилась в дверях.
— Макар, — позвала она.
Он не обернулся.
— Макар, послушай меня.
— Чего тебе? — нехотя отозвался он, не отрываясь от экрана.
— У меня только что была очень сильная схватка. Я начну засекать время. Если они будут повторяться каждые десять минут, нам придется ехать в больницу.
Он медленно поднял голову, и Лариса увидела в его глазах то, чего раньше не замечала — холодное, чужое, почти жестокое выражение.
— Слушай меня внимательно, — сказал он тихо, и от этого тихого голоса у Ларисы побежали мурашки по коже. — Ты сейчас возьмешь себя в руки и перестанешь истерить. У тебя через час гости. Ты накроешь на стол, ты улыбнешься, ты будешь милой и гостеприимной хозяйкой. А если ты мне испортишь вечер, я тебе это припомню. Очень хорошо припомню. Ты меня поняла?
— Макар, я не истерю, — Лариса чувствовала, как слезы подступают к глазам, но старалась их сдержать. — Я просто хочу, чтобы наш ребенок родился здоровым. Если это роды, нам надо ехать.
— Не выдумывай, — оборвал он. — Ты просто хочешь свалить отсюда, чтобы не работать. Я тебя раскусил. Думаешь, я не понимаю? Все вы, бабы, одинаковые. Как только что-то делать надо, сразу живот хватаете.
Он встал из-за стола, подошел к ней вплотную, и Лариса невольно отшатнулась. От него пахло пивом и потом, глаза были злые, мутные.
— Слушай сюда, — он взял ее за подбородок, сжал пальцами так, что стало больно, и заставил смотреть себе в глаза. — Ты в этом доме никто. Поняла? Ты здесь прислуга. Домработница. В первую очередь ты домработница, а потом уже жена. И будешь делать то, что я скажу. Если я сказал — накрывай на стол и улыбайся гостям, значит, ты это сделаешь. И не вздумай портить мне вечер. Потому что, если ты сейчас уедешь в больницу, можешь вообще не возвращаться. Некуда тебе идти, Лара. Родители тебя не примут, тетке ты с ребенком не нужна. Ты от меня зависишь. Заруби это на носу.
Он разжал пальцы и оттолкнул ее лицо. Лариса пошатнулась, схватилась за косяк двери. Губы дрожали, в глазах стояли слезы, но она не дала им упасть. Она смотрела на мужа и не узнавала его. Будто чужой человек стоял перед ней, чужой и страшный.
— Иди умойся, — бросил он, отворачиваясь. — И проверь, все ли готово. Скоро придут.
Лариса развернулась и пошла в ванную. Ноги подкашивались, перед глазами все плыло. Она заперлась, включила воду и села на край ванны, потому что стоять больше не могла. Слезы наконец потекли по щекам, и она закрыла лицо руками, стараясь плакать беззвучно, чтобы он не услышал.
Ребенок внутри заворочался, толкнулся, и Лариса положила руку на живот, шепча сквозь слезы:
— Прости меня, маленький. Прости.
Она просидела в ванной минут десять, пока не услышала, как в дверь постучали.
— Ты там уснула, что ли? — донесся голос Макара. — Выходи, сейчас люди придут.
Лариса вытерла лицо холодной водой, посмотрела на себя в зеркало — красные глаза, бледные щеки, — и вышла.
В прихожей уже звонили в дверь. Макар пошел открывать, и Лариса услышала громкие голоса, смех, поздравления с тем, что «скоро станешь папой». Она поправила платье, глубоко вздохнула и пошла встречать гостей. Живот снова потянуло, но она стиснула зубы и улыбнулась.
— Проходите, — сказала она ровным голосом. — Я сейчас накрою на стол.
Гости входили в прихожую шумной гурьбой, стягивали куртки, топтались на пороге, передавали друг другу пакеты с выпивкой и закусками. Лариса стояла в стороне, придерживая рукой живот, и старательно улыбалась. Она знала почти всех — друзья Макара часто собирались у них, и раньше эти встречи проходили весело, легко, Лариса даже любила их: готовила, придумывала новые блюда, слушала разговоры и чувствовала себя частью компании.
Сейчас она смотрела на знакомые лица и не могла понять, почему они кажутся ей чужими. Может, потому что внутри все дрожало после разговора в кухне. Может, потому что каждая новая схватка отдавалась в пояснице глухой, тянущей болью, и Лариса считала секунды, пытаясь понять, с какой частотой они приходят.
— Лара, привет! — Высокий светловолосый парень, которого она знала как Сережу, протянул ей пакет с фруктами. — Это тебе, витамины будущей маме.
— Спасибо, — Лариса взяла пакет, чувствуя, как он тяжелый. — Проходите, я сейчас все на стол поставлю.
— Давай помогу, — Сережа потянулся за пакетом обратно, но его перебил Макар.
— Иди, иди, сам справится, — он хлопнул Сережу по плечу, увлекая в комнату. — Лара у нас хозяйка, сама все организует. Правда, Лар?
Она кивнула, сжимая пакет так, что побелели пальцы. Сережа на секунду задержал на ней взгляд, будто хотел что-то спросить, но Макар уже тащил его в зал, где остальные гости рассаживались на диване и в креслах.
Лариса прошла на кухню, поставила пакет на стол и прислонилась к стене. Перед глазами снова поплыло. Она зажмурилась, переждала, открыла глаза и начала разбирать продукты. Фрукты, овощи, сыр, колбасные нарезки, несколько бутылок — все это надо было разложить по тарелкам, порезать, оформить. Мясо уже стояло в духовке, суп ждал своего часа на плите.
Она включила духовку на разогрев, достала разделочную доску и нож, начала резать колбасу. Руки двигались медленно, каждое движение давалось с трудом. В какой-то момент она поймала себя на том, что стоит, уставившись в одну точку, и нож замер над куском мяса.
Схватка началась внезапно — резкая, сильная, скрутившая живот так, что Лариса выронила нож. Он со звоном упал на пол, и она схватилась за край стола, сжимая его побелевшими пальцами, стараясь дышать так, как учили на курсах для беременных. Вдох-выдох, вдох-выдох. Боль нарастала, достигла пика и медленно отступила, оставив после себя дрожь в ногах и липкий пот на спине.
Лариса посмотрела на часы. Прошло семь минут с предыдущей схватки. Раньше было около пятнадцати.
— Лара? — В дверях кухни стоял Антон. Тот самый лучший друг Макара, который пришел сегодня с остальными. — Ты чего здесь? Помочь?
— Нет, нет, все нормально, — быстро ответила она, наклоняясь за ножом. Голос прозвучал хрипло, неестественно. — Я сейчас все сделаю. Идите в зал, я позову.
Антон не уходил. Он стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, и смотрел на нее. Лариса чувствовала его взгляд, но не поднимала головы, продолжая резать колбасу.
— Ты какая-то бледная, — сказал он наконец. — Макар там уже наливает всем. Может, присядешь хоть на минуту?
— Успею, — Лариса заставила себя улыбнуться и поднять на него глаза. — Ты иди, правда. Я скоро.
Антон помедлил, но все же кивнул и исчез в коридоре. Лариса выдохнула, отложила нож и оперлась руками о стол. Ноги дрожали, в глазах темнело. Она посмотрела на часы — прошло три минуты. Схватка должна была повториться с минуты на минуту.
Она заставила себя работать быстрее. Нарезала колбасу, сыр, хлеб, выложила все на большое блюдо. Достала из холодильника соленья, переложила в миску. Поставила в микроволновку разогреваться закуску, которая уже была готова заранее. Достала из духовки мясо — оно подрумянилось, пахло аппетитно, но от запаха Ларису чуть не вывернуло. Она зажала рот рукой, переждала приступ тошноты и поставила блюдо на стол.
Новая схватка накрыла ее, когда она несла в зал поднос с нарезкой. Лариса замерла посреди коридора, вцепившись в поднос так, что он затрясся в руках. Из зала доносились голоса, смех, звон бокалов. Она стояла и ждала, пока отпустит, чувствуя, как по лбу текут капли пота.
— Лара, да что ж ты сама все таскаешь! — Сережа выскочил из зала и едва не врезался в нее. — Давай сюда, сумасшедшая.
Он забрал поднос, и Лариса благодарно кивнула, не в силах произнести ни слова. Схватка отпускала медленно, нехотя. Она постояла еще несколько секунд, приходя в себя, и пошла на кухню за следующим блюдом.
Когда она вошла в зал с мясом, гости уже вовсю налегали на закуски. Макар сидел во главе стола, раскрасневшийся от первого выпитого бокала, и что-то рассказывал, размахивая руками. Увидев Ларису, он на секунду замолчал и посмотрел на нее долгим, тяжелым взглядом.
— Наконец-то, — сказал он громко. — А то мы уж думали, ты там уснула. Давай, ставь и садись с нами. Покажись людям.
Лариса поставила блюдо в центр стола, распрямилась и попыталась улыбнуться.
— Приятного аппетита, — сказала она тихо.
— А ты? — Антон подвинулся на диване, освобождая место рядом с собой. — Садись, поешь.
— Мне нельзя много, — Лариса покачала головой. — Врач сказал, питание должно быть дробным. Я лучше на кухне перекушу, пока вы тут.
— Никакой кухни, — вмешался Макар. Голос его звучал весело, но в глазах мелькнуло что-то предупреждающее. — Садись с нами. Ты хозяйка или кто?
Лариса медленно опустилась на свободный стул. Сидеть было неудобно — живот мешал, поясница ныла, но она старалась не показывать вида. Рядом кто-то пододвинул ей тарелку, положил кусок мяса, налил сок в бокал. Она смотрела на еду и чувствовала, что не может проглотить ни куска — тошнота подступала к горлу при одном запахе.
— Ты пей сок, — посоветовал Антон. — Тебе витамины нужны.
Лариса послушно отпила глоток. Холодная жидкость обожгла горло, но тошнота немного отступила. Она откинулась на спинку стула, прикрыла глаза, стараясь расслабиться.
Разговор за столом тек своим чередом. Говорили о работе, о политике, о новых машинах. Кто-то рассказывал анекдот, все смеялись. Макар сидел довольный, хмельной, и Лариса смотрела на него и не понимала — как этот веселый, общительный человек может превращаться в то чудовище, которое всего час назад сжимало ее подбородок и шипело угрозы?
Очередная схватка началась, когда Лариса меньше всего этого ждала. Она замерла, стиснула зубы, вцепилась пальцами в подлокотники стула. Боль нарастала, заливая тело горячей волной, и Лариса боялась, что сейчас закричит. Она закрыла глаза и начала дышать — часто, поверхностно, как учили.
— Лара? — Голос Антона пробился сквозь шум в ушах. — Тебе плохо?
Она открыла глаза. Антон смотрел на нее встревоженно, нахмурив брови. Остальные гости, кажется, ничего не заметили — продолжали разговаривать, смеяться, наливать.
— Все хорошо, — выдавила Лариса. — Просто спина затекла.
— Может, пойдешь приляжешь? — предложил он тихо. — Я скажу Макару, что ты устала.
— Не надо, — быстро ответила она. — Он будет недоволен.
Антон хотел что-то сказать, но в этот момент Макар повысил голос:
— Тох, ты чего там шепчешься? Давай лучше выпьем за скорое пополнение!
Все подхватили, потянулись с бокалами. Антон неохотно отвернулся, чокнулся с соседом. Лариса перевела дыхание и посмотрела на часы. Четыре минуты. Схватки шли каждые четыре минуты.
Она осторожно поднялась со стула, стараясь не привлекать внимания.
— Я на кухню, — сказала она негромко. — Проверю, как там второе.
Никто не обернулся. Только Антон проводил ее взглядом, но ничего не сказал.
На кухне Лариса прислонилась к холодильнику, закрыла глаза и позволила себе постоять так несколько секунд. Руки дрожали, в висках стучало. Она достала телефон, открыла приложение для отсчета схваток — скачала его еще месяц назад, на всякий случай, и сейчас оно показывало: последние три схватки с интервалом шесть минут, потом пять, потом четыре.
Надо было ехать. Срочно.
Она вышла в коридор и остановилась на пороге зала. Гости смеялись, Макар разливал по рюмкам очередную порцию. Лариса смотрела на него и не знала, как подойти, как сказать, чтобы он не взорвался, не устроил скандал при всех.
— Макар, — позвала она негромко.
Он не услышал.
— Макар, — громче.
Он обернулся, и веселое выражение на его лице сменилось раздражением.
— Чего тебе?
— Можно тебя на минуту?
Он нехотя поднялся, вышел в коридор, прикрыв за собой дверь в зал.
— Ну что еще? — спросил он сквозь зубы.
— Макар, мне правда плохо. Схватки каждые четыре минуты. Надо ехать.
Он посмотрел на нее долгим, тяжелым взглядом. От него пахло алкоголем, глаза были мутные, злые.
— Ты опять? — процедил он. — Я же тебя предупреждал.
— Это не опять, — голос Ларисы дрогнул. — Это правда. Я не могу больше ждать.
— Не можешь? — он шагнул к ней, и она отступила назад, упершись спиной в стену. — А я тебе говорю — можешь. Потерпишь еще пару часов. Гости скоро разойдутся, тогда поедем.
— Макар, это опасно. Для ребенка опасно.
— Ничего с вами не случится, — отрезал он. — Иди на кухню, умойся и возьми себя в руки. Чтобы я больше не слышал этих разговоров.
Он развернулся и ушел в зал, оставив дверь открытой. Лариса стояла, прижавшись спиной к стене, и смотрела ему вслед. В груди разрасталась холодная пустота.
Она вернулась на кухню, села на табурет и уткнулась лицом в ладони. Слезы текли по щекам, но она даже не всхлипывала — просто сидела и плакала молча, чувствуя, как внутри нарастает отчаяние.
Новая схватка скрутила живот, и Лариса застонала сквозь зубы, раскачиваясь вперед-назад на табурете. Когда боль отступила, она вытерла лицо руками, встала и подошла к раковине. Умылась холодной водой, посмотрела на себя в маленькое зеркальце на стене. Красные глаза, бледные щеки, трясущиеся губы.
Надо было что-то делать. Звонить в скорую. Вызывать такси. Уходить самой. Но ключи от машины у Макара, деньги в сумке, которая лежит в спальне, а чтобы пройти в спальню, надо миновать зал, где сидят гости.
Она вышла из кухни и на цыпочках пробралась в коридор, надеясь незаметно проскользнуть в спальню через другой вход. Но дверь в зал была открыта, и стоило ей поравняться с ней, как раздался голос Макара:
— Лара, зайди-ка сюда.
Она замерла. Потом медленно повернулась и вошла в зал.
Гости смотрели на нее. Кто-то улыбался, кто-то просто ждал. Антон сидел с напряженным лицом, сжимая в руке бокал.
— Мы тут решили, — начал Макар развязно, — что будущей маме надо поднять настроение. Давай, налей себе сока, мы выпьем за тебя.
— Спасибо, — тихо сказала Лариса. — Я лучше пойду отдохну.
— Сядь, — голос Макара стал жестче. — Я сказал — сядь.
Она села на краешек стула, чувствуя, как зал плывет перед глазами. Кто-то налил ей сок, кто-то произнес тост. Она поднесла бокал к губам, но не смогла сделать ни глотка — тошнота снова подступила к горлу.
— Ты пей, пей, — подбодрил Сережа. — За здоровье малыша.
Лариса заставила себя отпить глоток и поставила бокал на стол. В этот момент новая схватка сжала живот с такой силой, что она вскрикнула — тихо, сдавленно, но в наступившей на секунду тишине этот звук услышали все.
— Лара? — Антон подскочил первым. — Что с тобой?
Она не могла ответить. Боль скрутила ее, лишила голоса, лишила возможности дышать. Она вцепилась в край стола, зажмурилась, и сквозь шум в ушах услышала чей-то испуганный голос:
— Макар, ей плохо!
— Ничего ей не плохо, — раздалось откуда-то издалека. — Переигрывает.
Антон уже был рядом. Он опустился перед ней на корточки, заглянул в лицо.
— Лара, смотри на меня. Что болит?
Она открыла глаза и посмотрела на него. Лицо Антона расплывалось, но она видела его испуганные глаза, слышала его голос.
— Тренировочные, — прошептала она. — С утра. А сейчас... каждые три минуты.
Антон резко выпрямился и повернулся к Макару.
— Ты слышал? У нее схватки. Надо вызывать скорую.
— Не надо ничего вызывать, — Макар встал из-за стола, и лицо его стало каменным. — Сядь на место, Тох. Не лезь не в свое дело.
— Ты что, с ума сошел? — Антон не двигался. — Посмотри на нее. Ей рожать пора.
— Она сказала — тренировочные, — отрезал Макар. — У нее госпитализация через три дня. Она просто хочет внимания.
— Да какое внимание, — Антон почти кричал. — Ты видишь, как она побелела? У нее руки трясутся.
Лариса слышала их голоса, но не могла вмешаться. Новая схватка накатывала, заставляя забыть обо всем. Она сжалась на стуле, прижимая руки к животу, и тихо стонала, не в силах сдерживаться.
— Макар, блин, — Сережа тоже встал. — Давай скорую вызовем. Чего ты уперся?
— Я сказал — не надо, — голос Макара зазвенел от злости. — Расселись тут, жалельщики. Она моя жена, я знаю, что ей нужно.
Он подошел к Ларисе, схватил ее за плечо и дернул вверх.
— Вставай. Иди на кухню, умойся. Хватит представление устраивать.
Лариса вскрикнула от боли — не от схватки, от его грубой руки, впившейся в плечо. Она попыталась встать, но ноги подкосились, и она повисла на его руке.
— Отпусти ее, — Антон шагнул вперед и оттолкнул руку Макара. — Ты что творишь, идиот? Не видишь, ей плохо?
— А ты не трогай мою жену, — Макар развернулся к Антону, и в воздухе запахло дракой. — Я сказал — не лезь.
— Макар, прекрати, — Сережа встал между ними. — Давай спокойно. Если она говорит, что схватки, значит, надо проверить. Мы же не врачи.
— Она всегда говорит, — Макар отступил на шаг, но взгляд его остался тяжелым, злым. — С утра ноет. Устала она, видите ли. Все вы, бабы, одинаковые. Как только работать надо — сразу живот хватаете.
Лариса сидела на стуле, обхватив живот руками, и смотрела на него снизу вверх. В глазах ее не было слез — только пустота и усталость. Она вдруг поняла, что больше не боится. Совсем.
— Антон, — сказала она тихо, и голос ее прозвучал в наступившей тишине неожиданно твердо. — Помоги мне встать.
Антон мгновенно оказался рядом. Он бережно взял ее под локоть, помог подняться. Лариса постояла, дожидаясь, пока перестанет кружиться голова, и посмотрела на мужа.
— Я вызываю скорую, — сказала она ровно. — Сама. А ты можешь оставаться здесь и пить дальше.
— Только попробуй, — Макар шагнул к ней, но Антон заслонил Ларису собой.
— Не трогай ее, — сказал он спокойно, но в голосе звучала сталь. — Сергей, вызывай скорую. Быстро.
Сережа уже доставал телефон. Макар рванулся к нему, но двое других гостей перехватили его, удержали.
— Пустите, — заорал он. — Это моя жена, я сказал — не надо!
— Успокойся, — кто-то из гостей говорил с ним, но Лариса уже не слушала. Она опиралась на Антона и смотрела, как Сережа набирает номер, как прижимает телефон к уху, как начинает говорить — быстро, четко, называя адрес.
— Приедут, — сказал он, закончив разговор. — Минут через десять.
— Спасибо, — прошептала Лариса.
Новая схватка скрутила живот, и она застонала, сгибаясь пополам. Антон подхватил ее, не давая упасть.
— Сядь, сядь, — засуетился он, подводя ее обратно к стулу. — Сейчас приедут. Потерпи.
Макар вырвался от удерживавших его друзей, но не подошел — остановился в дверях, глядя на Ларису с ненавистью.
— Ты это запомнишь, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только она. — Ты у меня за это ответишь.
Лариса подняла на него глаза. Боль отступала, и вместе с ней уходил страх. Она смотрела на мужа и видела чужого, страшного человека. Человека, который только что был готов рискнуть жизнью ее ребенка ради своего пьяного вечера.
— Макар, — сказала она тихо, — если со мной или с ребенком что-то случится, я тебя в тюрьму посажу.
Он побледнел. Хотел что-то ответить, но в этот момент с улицы донесся звук сирены. Гости зашевелились, кто-то пошел открывать дверь. Антон помог Ларисе встать и повел к выходу.
— Я с тобой поеду, — сказал он.
— Не надо, — покачала головой Лариса. — Оставайся. Я справлюсь.
— Нет, — отрезал он. — Я поеду.
В прихожую уже входили двое мужчин в синей форме. Быстро, профессионально осмотрели Ларису, задали несколько вопросов, переглянулись.
— Схватки каждые три минуты, — сказал один. — Родовая деятельность. Поехали, мамаша, быстро.
Они подхватили Ларису под руки и повели к выходу. На пороге она обернулась. В коридоре стояли гости, растерянные, притихшие. Макар стоял в стороне, сжав кулаки, с побелевшим лицом.
— Лара, — позвал он, и в голосе его вдруг послышалось что-то похожее на страх. — Лара, я...
Она не дослушала. Повернулась и вышла на улицу, в холодный вечерний воздух. Антон шел следом, накидывая ей на плечи свою куртку.
В машине скорой Лариса закрыла глаза и позволила себе наконец заплакать. Слезы текли по щекам, и она не вытирала их. Рядом сидел Антон, держал ее за руку и молчал.
Машина мчалась по вечерним улицам, мигалка мигала, но Лариса ничего не видела. Она чувствовала только боль в животе и странное, незнакомое облегчение. Она уехала. Она сделала это.
Остальное будет потом.
В машине скорой помощи Лариса лежала на узкой кушетке и смотрела в потолок. Фельдшер — молоденькая девушка с усталыми глазами — мерила ей давление и что-то записывала в планшет. Ритмичный писк прибора отсчитывал удары сердца, и Лариса старалась дышать в такт этому писку, но схватки накатывали одна за другой, сбивая дыхание, заставляя стонать сквозь зубы.
— Потерпите, мамочка, — сказала фельдшер. — Уже скоро. У вас какая по счету беременность?
— Первая, — выдохнула Лариса.
— Первые роды обычно долгие, — девушка поправила ей капельницу. — Но схватки активные, думаю, до утра родите.
Лариса кивнула, не в силах говорить. Рядом, на откидном сиденье, сидел Антон. Он держал ее за руку и молчал. Лариса чувствовала тепло его ладони и это тепло почему-то успокаивало, хотя она не понимала, почему он здесь, почему не остался с друзьями, почему вообще вмешался.
— Антон, — позвала она тихо.
— Что?
— Спасибо тебе.
— Перестань, — он сжал ее пальцы. — Ты главное дыши. Все будет хорошо.
Машина резко затормозила, взвизгнули шины, и Ларису качнуло на кушетке. Фельдшер открыла дверь, и в лицо ударил холодный воздух. Задние двери распахнулись, и чьи-то сильные руки подхватили Ларису вместе с носилками.
— Приехали, мамочка, сейчас в родзал, — голос звучал откуда-то сверху.
Ларису везли по длинному коридору. Мимо проплывали белые стены, лампы дневного света, закрытые двери. Где-то плакал ребенок, где-то разговаривали женщины. Пахло лекарствами, хлоркой и еще чем-то неуловимо больничным.
Ее завезли в небольшую комнату, переложили на другую кушетку. Рядом засуетились люди в зеленых костюмах, задавали вопросы, на которые Лариса отвечала механически, не вдумываясь в смысл: фамилия, возраст, срок, аллергии.
— Раздевайтесь, — сказала медсестра. — Все вещи сюда.
Лариса стянула с себя платье, в котором уехала из дома, и только сейчас заметила, что на ней чужая куртка — Антонова. Она отдала ее медсестре вместе с одеждой.
— Это не мое, — сказала она. — Отдайте парню, который со мной приехал. Он в коридоре.
— Хорошо, — медсестра кивнула. — Ложитесь, сейчас посмотрим.
Осмотр был болезненным, Лариса закусила губу, чтобы не закричать. Врач — пожилая женщина с седыми волосами, собранными в тугой пучок — удовлетворенно хмыкнула.
— Раскрытие хорошее, — сказала она. — Шесть сантиметров. Рожать будете сегодня. Давно схватки?
— С утра, — ответила Лариса. — Но я думала, тренировочные.
— Тренировочные, — хмыкнула врач. — Первородящие всегда так думают, пока не начнется по-настоящему. Ничего, сейчас мы вам поможем.
Ларису перевезли в другую комнату — просторную, с высоким креслом посередине, похожим на стоматологическое, только больше и страшнее. Над креслом висели лампы, вокруг стояли какие-то приборы, пищало, мигало, и от всего этого у Ларисы закружилась голова.
— Забирайтесь, — велела медсестра.
Лариса с трудом вскарабкалась на кресло, чувствуя себя огромной и неуклюжей. Новая схватка скрутила живот, и она застонала, вцепившись в поручни.
— Дышите, мамочка, дышите, — медсестра пододвинула стул и села рядом. — Смотрите на меня. Глубокий вдох и медленный выдох. Давайте вместе.
Лариса пыталась дышать, но боль была такой силы, что перехватывало горло. Ей казалось, что тело разрывают на части, что это никогда не кончится, что она умрет прямо здесь, в этом страшном кресле.
— Хорошо, хорошо, — голос медсестры пробивался сквозь шум в ушах. — Схватка прошла. Отдыхайте. Следующая будет через минуты две.
Лариса откинулась назад, чувствуя, как по лицу течет пот. В палате было жарко, душно, пахло потом и лекарствами.
— Можно воды? — попросила она.
— Глоток, — медсестра протянула поильник.
Лариса сделала глоток, обожгла горло холодной водой и снова откинулась назад. В голове было пусто и гулко. Мысли приходили и уходили, не задерживаясь. Она думала о Макаре, о том, что он остался там, с друзьями, пьет, наверное, и злится на нее. Думала о ребенке, о том, как он появится на свет, увидит ли она его сразу, можно ли будет его потрогать. Думала об Антоне, который сидит в коридоре и ждет неизвестно чего.
Новая схватка накрыла ее, и Лариса закричала — громко, не сдерживаясь, потому что сил терпеть больше не было.
— Кричите, мамочка, кричите, — разрешила медсестра. — Это помогает.
Время потеряло смысл. Лариса не знала, сколько прошло — час, два, три. Схватки сменяли одна другую, и она жила только в промежутках между ними, жадно глотая воздух и пытаясь прийти в себя перед следующим ударом.
В какой-то момент пришла врач, посмотрела что-то, послушала сердцебиение ребенка.
— Пора, — сказала она. — Сейчас будем рожать. Слушайте меня внимательно. Когда я скажу — будете тужиться. Изо всех сил. Поняли?
Лариса кивнула.
— Хорошо. Начали.
То, что было дальше, Лариса помнила плохо. Отдельные кадры: лицо врача, склоненное над ней, яркий свет лампы, собственный крик, чьи-то руки, надавливающие на живот. Боль была нечеловеческой, запредельной, такой, что хотелось умереть, лишь бы это прекратилось.
А потом вдруг все кончилось. Разом. И в наступившей тишине Лариса услышала тоненький, слабый писк.
— Мальчик, — сказала врач. — Здоровенький. Слышите, как орет?
Лариса заплакала. Слезы текли по щекам, смешиваясь с потом, и она не вытирала их. Она смотрела, как медсестры суетятся над маленьким комочком, как обтирают его, заворачивают в пеленку, и не могла поверить, что это ее ребенок, что он родился, что он жив и здоров.
— Хотите подержать? — спросила медсестра.
— Да, — прошептала Лариса.
Ей положили на грудь теплый сверток. Лариса заглянула внутрь и увидела сморщенное красное личико, зажмуренные глазки, маленький носик. Ребенок шевелил губами, чмокал, и от этого зрелища у Ларисы снова потекли слезы.
— Сыночек, — прошептала она. — Мой сыночек.
— Вес три двести, рост пятьдесят один сантиметр, — диктовала медсестра. — Восемь баллов по шкале Апгар. Молодец мамочка, хороший мальчик.
Ларису зашивали, делали какие-то уколы, но она почти ничего не чувствовала. Все внимание было приковано к маленькому свертку на груди. Она смотрела на сына и не могла насмотреться.
— Сейчас мы его заберем, обработаем, и принесут вам в палату, — сказала медсестра. — А вас пока переведут в послеродовое.
Ларису переложили на каталку и повезли по коридору. Она смотрела в потолок и улыбалась. Впервые за сегодняшний день улыбалась по-настоящему.
В палате было чисто и светло. Две кровати, тумбочка, окно с белыми занавесками. Вторую кровать пока никто не занимал. Ларису переложили на ближайшую к окну, укрыли одеялом.
— Отдыхайте, — сказала медсестра. — Часа через два принесут ребенка кормить. Если что-то понадобится — кнопка вызова на тумбочке.
Она ушла, и Лариса осталась одна. Лежала, глядя в белый потолок, и чувствовала невероятную, всепоглощающую усталость. Тело болело, ныло, но это была хорошая боль — боль сделанного дела, завершенного пути.
Она закрыла глаза и провалилась в сон.
Проснулась от того, что кто-то тряс ее за плечо.
— Лариса, просыпайтесь, ребенка принесли.
Она открыла глаза. Рядом стояла медсестра с тем самым свертком в руках.
— Кормить будете?
— Да, — Лариса села на кровати, поморщившись от боли внизу живота. — Давайте.
Медсестра положила ей ребенка на руки и показала, как правильно прикладывать к груди. Сын сначала не понимал, что от него хотят, ворочал головой, а потом вдруг схватил сосок и принялся сосать, смешно причмокивая.
— Молодец, — похвалила медсестра. — Хороший аппетит. Я зайду через полчаса.
Лариса осталась одна с сыном. Она смотрела, как он ест, разглядывала его маленькие пальчики, крошечные ноготки, пушок на голове. И чем дольше смотрела, тем сильнее росло в ней чувство, которое она не могла назвать. Не просто любовь — что-то большее. Защита. Решимость. Понимание, что ради этого маленького человека она пойдет на все.
В дверь постучали. Лариса подняла голову.
— Можно? — В проеме показалась голова Антона. — Ты как?
— Заходи, — Лариса улыбнулась.
Антон вошел, осторожно, будто боялся что-то задеть. Подошел к кровати, посмотрел на ребенка.
— С ума сойти, — сказал он тихо. — Прямо сегодня родился. А мы и не знали, что так быстро.
— Я сама не знала, — Лариса перевела взгляд на сына. — Думала, еще три дня.
— Ты как? — спросил Антон. — Нормально все?
— Да. Устала только. А ты чего здесь? Сколько времени?
— Час ночи, — ответил он. — Я все это время в коридоре просидел. Тетя твоя звонила. Я не знал, что делать, взял трубку.
— Тетя? — Лариса удивленно посмотрела на него. — Откуда у тебя ее номер?
— В твоем телефоне. Он у медсестер остался, они мне отдали, когда я куртку просил. Там тетя звонила, я и ответил. Сказал, что ты в роддоме, что все хорошо. Она сказала, что приедет утром.
Лариса молчала, переваривая информацию. Тетя приедет. Тетя, которая всегда ее поддерживала, которая говорила, что может на нее положиться. Лариса вдруг почувствовала, как к горлу подступают слезы — уже не от боли, от облегчения.
— Спасибо, — сказала она. — Ты даже не представляешь, как это важно.
— Ладно тебе, — Антон махнул рукой. — Ты главное поправляйся. Я пойду, наверное. Поздно уже.
— Подожди, — остановила его Лариса. — А Макар? Он звонил?
Антон замялся, отвел глаза.
— Звонил, — сказал он нехотя. — Мне. Спрашивал, где ты, в какой больнице. Я сказал, что не знаю. Он орал, что я его жену украл. Пришлось трубку бросить.
Лариса вздохнула. Мысль о Макаре, о том, что придется с ним встречаться, объясняться, оправдываться, камнем легла на сердце.
— Он приедет, — сказала она тихо. — Наверняка приедет.
— Ты не пускай его, — вдруг резко сказал Антон. — Слышишь? Не пускай. Я не знаю, что у вас там происходит, но то, что я сегодня видел... это ненормально. Так нельзя с женой обращаться. Тем более с беременной.
Лариса посмотрела на него. Антон стоял, сжав кулаки, и в глазах его была злость. Злость на Макара. И Лариса вдруг поняла, что этот человек, почти чужой, друг ее мужа, сейчас беспокоится о ней больше, чем отец ее ребенка.
— Я справлюсь, — сказала она. — Ты иди, отдохни. Спасибо тебе за все.
Антон кивнул, еще раз взглянул на ребенка и вышел.
Лариса осталась одна. Сын уснул у груди, отпустил сосок и засопел, смешно морща носик. Она уложила его рядом с собой, накрыла краешком одеяла и долго смотрела на него, гладила пальцем крошечную щечку.
Мысли текли медленно, вязко. Она думала о том, что будет завтра. О том, что Макар придет. Что будет требовать, кричать, угрожать. Что придется ему что-то говорить, объяснять, оправдываться. И вдруг поняла: не будет. Не будет она оправдываться. Не будет ничего объяснять.
Она вспомнила, как он сжимал ее подбородок, как шипел про прислугу и домработницу. Как запрещал вызывать скорую, когда схватки шли каждые три минуты. Как смотрел на нее с ненавистью, когда друзья удерживали его, чтобы дать ей уехать.
И внутри поднялось что-то, чего она раньше не чувствовала. Не обида, не злость. Спокойная, холодная решимость.
Она посмотрела на сына. Он спал, посапывая, маленький, беззащитный, полностью зависящий от нее. И Лариса поняла, что ради него сделает все. Что не позволит этому человеку — тому, кого она когда-то любила и кто сейчас стал чужим, страшным — приблизиться к ее ребенку. Что не пустит его в эту палату, в эту новую жизнь, которая только начиналась здесь, в белых стенах роддома, в тишине и покое послеродовой палаты.
Она сама не заметила, как уснула. Провалилась в глубокий сон без сновидений, уставшая, опустошенная, но странно спокойная.
Разбудил ее шум в коридоре. Кто-то громко говорил, почти кричал. Лариса открыла глаза и прислушалась. Голос показался знакомым. Слишком знакомым.
— Я имею право! — доносилось из-за двери. — Это моя жена! Мой ребенок! Вы не имеете права меня не пускать!
Макар.
Лариса села на кровати, прижимая к себе спящего сына. Сердце заколотилось где-то в горле. За дверью продолжался шум — голос Макара, спокойные ответы медсестры, еще чьи-то голоса.
— Пустите меня, я сказал!
— Мужчина, прекратите кричать. Здесь роддом, здесь тишина нужна. Если ваша жена не хочет вас видеть, мы не можем вас впустить.
— Кто сказал, что не хочет? Она хочет! Лара! Лара, скажи им!
Лариса смотрела на дверь и молчала. Ребенок завозился во сне, зачмокал губами, но не проснулся. Она погладила его по головке, и в этом движении было что-то защитное, материнское, не пускающее.
— Лара! Ты слышишь меня? Скажи им, чтобы пустили!
Голос Макара звучал требовательно, но в нем слышались истерические нотки. Лариса представила его там, в коридоре — злого, невыспавшегося, наверняка все еще пьяного или с похмелья. Представила, как он ворвется сюда, начнет кричать, требовать, угрожать. Разбудит ребенка. Напугает ее.
Она медленно, осторожно поднялась с кровати. Тело болело, ноги дрожали, но она заставила себя встать. Завернулась в больничный халат, взяла сына на руки и подошла к двери. Прислонилась к ней ухом.
— Лара! — голос Макара звучал совсем рядом. — Я знаю, ты там. Открой. Поговори со мной.
Лариса глубоко вздохнула. Открыла дверь.
Макар стоял в коридоре — небритый, с красными глазами, в той же одежде, что был вчера. Рядом с ним топталась медсестра, готовая в любой момент вмешаться. Чуть поодаль стоял Антон — оказывается, он тоже был здесь, видимо, не уехал, остался ждать.
Увидев Ларису, Макар рванулся к ней, но медсестра преградила ему путь.
— Тихо! — прикрикнула она. — Нельзя к ней.
— Лара, — Макар смотрел на нее, и в глазах его было что-то странное — не раскаяние, не любовь, а скорее злость пополам с растерянностью. — Лара, что за цирк? Почему меня не пускают? Я твой муж. Я имею право видеть жену и ребенка.
Лариса смотрела на него. Смотрела и молчала. Ребенок завозился у нее на руках, тихо пискнул. Она покачала его, успокаивая.
— Ты слышишь меня? — повысил голос Макар. — Скажи им, чтобы пустили.
— Нет, — сказала Лариса тихо, но твердо.
Макар замер.
— Что? — переспросил он, будто не расслышал.
— Нет, — повторила Лариса. — Я не хочу тебя видеть.
Наступила тишина. Даже медсестра замерла, переводя взгляд с Ларисы на Макара. Антон стоял, не двигаясь, сжав кулаки.
— Ты чего несешь? — голос Макара сорвался на фальцет. — Ты соображаешь вообще? После родов, наверное, гормоны играют. Пусти меня, поговорим спокойно.
— Мы поговорили вчера, — ответила Лариса. — Ты все сказал. Я все запомнила.
— Лара, прекрати, — Макар попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Ну погорячился я. С кем не бывает. Ты же знаешь, я тебя люблю. Пусти, на сына посмотрю.
— Не пущу, — Лариса покачала головой. — Иди домой, Макар. Трезвей. Отдыхай. А потом мы поговорим. Но не здесь и не сейчас.
— Ты не имеешь права! — взорвался он. — Это мой сын! Я его отец! Я требую, чтобы меня пустили!
Он рванулся вперед, пытаясь обойти медсестру. Та вскрикнула, но Антон оказался быстрее. Он перехватил Макара за плечи и развернул к себе.
— Успокойся, — сказал он жестко. — Ты чего творишь? Здесь больница.
— А ты не лезь! — заорал Макар, пытаясь вырваться. — Это моя семья! Ты тут никто!
— Здесь я, — раздался новый голос. Из-за поворота коридора вышла пожилая женщина в пальто, с дорожной сумкой в руке. Лариса узнала ее не сразу — а когда узнала, у нее подкосились ноги.
— Тетя Галя? — прошептала она.
Тетя подошла блике, мельком взглянула на Макара, на Антона и остановилась перед Ларисой. Посмотрела на нее, на ребенка у нее на руках, и глаза ее наполнились слезами.
— Ларочка, — сказала она тихо. — Деточка моя. Я же говорила, что приеду.
Лариса заплакала. Плакала и улыбалась одновременно, прижимая к себе сына. Тетя Галя осторожно обняла ее, стараясь не придавить ребенка.
— Тетя, — шептала Лариса. — Тетя Галя.
— Тихо, тихо, — гладила ее по спине тетя. — Все хорошо. Я здесь. Я рядом.
Макар стоял, глядя на эту сцену, и лицо его медленно наливалось краской.
— А это еще кто? — спросил он агрессивно. — Вы кто такая? Не лезьте не в свое дело.
Тетя Галя повернулась к нему. Посмотрела долгим, внимательным взглядом — с ног до головы, оценивающе, холодно.
— А ты, значит, тот самый Макар? — спросила она спокойно. — Про которого мне Антон по телефону рассказывал?
Макар опешил.
— Какой Антон? — перевел он взгляд на друга. — Ты, значит, уже и родственникам настучал? Спелись?
— Я просто ответил на звонок, — спокойно сказал Антон. — И рассказал, что случилось.
— А ты вообще молчи! — заорал Макар. — Это ты увез мою жену! Ты виноват во всем!
— Хватит, — голос тети Гали прозвучал негромко, но в нем было столько власти, что Макар замолчал на полуслове. — Молодой человек, вы находитесь в родильном доме. Здесь женщины после родов и новорожденные дети. Прекратите истерику и уходите. Если хотите поговорить — поговорите потом, когда Лару выпишут. А сейчас не мешайте.
— Да кто вы такая? — взвился Макар.
— Я тетя Ларисы, — спокойно ответила женщина. — И сейчас я здесь главная. Так что идите. Или мне охрану вызвать?
Макар открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент из-за угла действительно показались двое мужчин в форме — видимо, медсестра все-таки нажала тревожную кнопку.
— Здесь проблемы? — спросил один из них.
— Да, — кивнула тетя Галя. — Этот гражданин нарушает покой пациентов. Проводите его, пожалуйста, к выходу.
Макар дернулся, хотел что-то сказать, но охранники уже взяли его под руки и повели по коридору. Он оглядывался, кричал что-то про свои права, про то, что это его жена и сын, но голос его удалялся и наконец стих.
Наступила тишина.
Лариса стояла, прислонившись к косяку, и смотрела вслед мужу. Ребенок на руках завозился, заплакал тоненько, требовательно. Она покачала его, прижала к себе.
— Пойдем в палату, — сказала тетя Галя. — Тебе лежать надо. А я покараулю. Никого не пущу.
Она взяла Ларису под руку и повела обратно в палату. Антон остался в коридоре, переглянулся с медсестрой, кивнул им обеим и медленно пошел к выходу.
В палате Лариса опустилась на кровать, держа ребенка на руках. Тетя Галя села рядом на стул, взяла ее за руку.
— Ну, рассказывай, — сказала она. — Что у вас случилось? Только не ври. Я все равно узнаю.
Лариса посмотрела на нее, на свои руки, на сына. И начала рассказывать. Сначала медленно, сбивчиво, потом быстрее, горячее. Про то, как Макар менялся в последние месяцы. Про его грубость. Про то, что она стала для него прислугой. Про сегодняшний день. Про схватки. Про его слова. Про то, как запрещал вызывать скорую. Про Антона, который помог. Про все.
Тетя Галя слушала молча, только сжимала ее руку крепче, когда голос Ларисы срывался.
— Дурочка ты моя, — сказала она наконец. — Чего ж ты молчала? Чего не позвонила?
— Не знаю, — всхлипнула Лариса. — Думала, само пройдет. Думала, это я виновата. Что характер плохой, что устаю много, что не угождаю.
— Какая же ты виновата? — тетя покачала головой. — Ты ребенка под сердцем носила. А он... Эх, Лариса. Сама знаешь, я тебя сколько раз звала. Говорила — приезжай, поживи у меня. Ты же знаешь, у меня места много.
— Думала, навяжусь, — прошептала Лариса. — Не хотела обузой быть.
— Глупая, — тетя Галя погладила ее по голове. — Ты мне не обуза. Ты моя племянница. А теперь еще и этот малыш. — Она посмотрела на ребенка. — Как назовешь?
— Не знаю, — Лариса улыбнулась сквозь слезы. — Не думала еще.
— Ничего, придумаешь. Время есть.
Они сидели и молчали. За окном начинало светать. Где-то за стеной заплакал другой ребенок. Медсестра заглянула в палату, увидела тетю Галю, хотела что-то сказать, но та приложила палец к губам, и медсестра ушла.
— Лара, — сказала тетя Галя тихо. — Ты подумай. Когда выпишут — поехали ко мне. Хочешь?
Лариса подняла на нее глаза.
— А можно? — спросила она шепотом.
— Можно, — твердо ответила тетя. — Я одна, квартира большая. Помогу с малышом. А там разберешься. Алименты будешь с этого... с мужа твоего требовать. Пусть платит. А если не захочет — в суд подадим. Я помогу.
Лариса смотрела на нее и чувствовала, как внутри разливается тепло. Тепло и спокойствие. Впервые за долгое время ей не было страшно.
— Спасибо, теть Галь, — прошептала она.
— Спи, — сказала тетя. — Я посижу. Посмотрю за вами.
Лариса закрыла глаза. Ребенок сопел рядом, пахло молоком и больницей, за окном светало, и в этом свете было что-то новое, обещающее.
Она уснула, прижимая к себе сына, и впервые за много месяцев ей не снились кошмары.
Лариса проснулась оттого, что кто-то осторожно трогал ее за плечо. Открыла глаза и увидела склонившуюся над ней медсестру. За окном было уже совсем светло, солнечные лучи пробивались сквозь белые занавески и падали на пол длинными полосами.
— Пора кормить, — сказала медсестра. — И завтрак несите. Как вы себя чувствуете?
Лариса прислушалась к себе. Тело ныло, внизу живота тянуло, но это была уже не та страшная боль, что разрывала ее вчера. Терпимая. Обычная.
— Нормально, — ответила она.
— Ребенка принести?
— Да, конечно.
Медсестра вышла, и Лариса огляделась. Тети Гали в палате не было. На тумбочке лежала записка, прижатая яблоком. Лариса взяла ее, прочитала: «Ушла в магазин, купить тебе чего-нибудь вкусного. Тетя Галя».
Она улыбнулась и отложила записку. В палату вошла медсестра с сыном на руках. Положила его рядом с Ларисой, проверила что-то в карте, удовлетворенно кивнула.
— Кушать хочет, — сказала она. — Кричал в коридоре, пока я его несла. Аппетитный мальчик.
Лариса взяла сына на руки, приложила к груди. Он сразу же схватил сосок и принялся жадно сосать, посапывая и смешно морща носик. Она смотрела на него и не могла насмотреться. За прошедшую ночь он будто изменился — стал чуть спокойнее, чуть осмысленнее, хотя какие там мысли у новорожденного.
— Сыночек, — шептала Лариса. — Мой маленький.
Она кормила его и думала о том, что будет дальше. Вчера, в эйфории после родов, все казалось простым и ясным. Сегодня, с утренней головой, пришли сомнения. Правильно ли она поступила, не пустив Макара? Может, надо было поговорить, объяснить? Может, он действительно одумался, протрезвел и теперь раскаивается?
Она вспомнила его лицо в коридоре — злое, растерянное, требовательное. Нет. Не было там раскаяния. Была злость, что его не пускают, что он теряет контроль, что кто-то посмел ему перечить.
Ребенок уснул, отпустив грудь. Лариса уложила его рядом, укрыла одеялом и откинулась на подушку. В коридоре послышались шаги, и через минуту в палату вошла тетя Галя с двумя полными пакетами.
— Проснулась? — спросила она. — Молодец. Я тут накупила всего. Соки, творожки, фрукты. Тебе сейчас витамины нужны.
— Теть Галь, зачем ты тратишься? — Лариса покачала головой. — Тут же кормят.
— Кормят, — согласилась тетя. — Но свое вкуснее. Ты ешь, ешь. Я сейчас все в тумбочку сложу.
Она принялась раскладывать продукты, поглядывая на спящего ребенка.
— Хорошенький какой, — сказала она. — На тебя похож. А на отца и не похож совсем, и слава богу.
Лариса промолчала. Тетя Галя села на стул, посмотрела на нее внимательно.
— Чего молчишь? — спросила она. — Думаешь о чем?
— О Макаре, — призналась Лариса. — Правильно ли я сделала, что не пустила?
— А ты сама как думаешь?
Лариса помолчала, собираясь с мыслями.
— Не знаю. Он отец. Имеет право видеть сына. Но я боюсь. Боюсь, что он начнет кричать, пугать ребенка. Боюсь, что будет требовать, чтобы я вернулась. А я не хочу.
— А ты не возвращайся, — просто сказала тетя Галя. — Никто тебя не заставит.
— Но он не отстанет. Он такой. Будет ходить, звонить, угрожать. Давить на жалость. Я его знаю.
— Пусть ходит, — пожала плечами тетя. — Ты сейчас в роддоме, здесь он ничего не сделает. А выпишешься — поедем ко мне. Там посмотрим. Если будет буянить — в полицию заявление напишем. Угомонят.
Лариса посмотрела на тетю с благодарностью. Рядом с ней все казалось простым и решаемым.
— Спасибо тебе, — сказала она. — Если бы не ты...
— Если бы не я, — перебила тетя Галя. — Хватит. Я твоя тетка, кто еще поможет? Родители твои, сама знаешь... — Она махнула рукой. — Ладно, не будем о грустном. Ты ешь давай, я схожу узнаю, когда выписка.
Она ушла, а Лариса взяла с тумбочки сок и принялась пить маленькими глотками. Ребенок спал, и в палате было тихо и спокойно. Впервые за долгое время Лариса чувствовала себя в безопасности.
День тянулся медленно. Ларису водили на процедуры, приносили ребенка на кормление, давали таблетки. Тетя Галя ушла куда-то по делам, обещала вернуться к вечеру. Лариса осталась одна, и мысли снова потянулись к вчерашнему.
Она вспомнила поездку в скорой, руки Антона, сжимающие ее ладонь, его голос: «Дыши, дыши». Вспомнила, как он сидел в коридоре, ждал, хотя мог уехать домой, выспаться. Вспомнила, как он вступился за нее перед Макаром, не побоялся.
Странно. Они были знакомы несколько лет, Антон часто приходил к ним в гости, но Лариса никогда не обращала на него особого внимания. Обычный друг мужа, один из многих. А вчера он стал тем человеком, который спас ее. Который не дал Макару сорвать ее последнюю надежду.
Она думала об этом и не заметила, как уснула.
Разбудил ее голос в коридоре. Опять знакомый голос. Опять Макар.
Лариса села на кровати, прислушалась. Говорил не он один — слышался женский голос, и Лариса узнала его. Мать Макара, Надежда Викторовна.
— Мы имеем право видеть невестку и внука, — говорила она громко, требовательно. — Что за порядки? Я мать мужа, я бабушка. Пустите нас.
— Женщина, успокойтесь, — отвечала медсестра. — Вас могут пустить только с согласия пациентки. А пациентка вчера отказалась пускать вашего сына.
— Это недоразумение, — вмешался Макар. — У нее после родов гормоны, она сама не понимает, что говорит. Вы пустите нас, мы поговорим, и все решится.
— Не могу, — отрезала медсестра. — Правила есть правила.
— Да что вы нам тут рассказываете! — взвизгнула Надежда Викторовна. — Я сейчас главврача позову! Я на вас жалобу напишу!
Лариса слушала этот крик за дверью и чувствовала, как внутри поднимается знакомая тошнота. Опять. Опять они будут ломиться, кричать, требовать, давить. Она посмотрела на спящего сына и приняла решение.
Она осторожно встала, подошла к двери и приоткрыла ее.
В коридоре стояли Макар, его мать и двое охранников, которые уже появились на шум. Макар выглядел лучше, чем вчера — побритый, в чистой одежде, но глаза оставались такими же злыми, требовательными. Надежда Викторовна, полная женщина с крашеными рыжими волосами, сверлила медсестру взглядом.
Увидев Ларису, она рванулась к ней.
— Ларочка! — запричитала она. — Деточка! Слава богу, ты вышла! Скажи им, чтобы пустили. Мы же семья, мы же волнуемся!
Лариса посмотрела на свекровь. Раньше они неплохо общались, Надежда Викторовна иногда приезжала в гости, привозила гостинцы, расспрашивала о беременности. Но сейчас Лариса смотрела на нее и видела не заботливую женщину, а союзницу того, кто вчера чуть не погубил ее ребенка.
— Здравствуйте, Надежда Викторовна, — сказала она спокойно. — Я вас не ждала.
— Как же не ждала? — всплеснула руками свекровь. — Мы с Макаром приехали, внука проведать. Ты покажи его, покажи. Какой он, здоровенький?
— Здоровенький, — ответила Лариса. — Но показать я вам его не могу.
Надежда Викторовна замерла, непонимающе глядя на нее.
— Это почему же?
— Потому что я не хочу, — твердо сказала Лариса. — И сына своего не хочу подвергать стрессу. Вы будете кричать, скандалить, ребенок испугается.
— Мы не будем кричать! — вмешался Макар. — Мы тихо зайдем, на минуточку. Лара, ну что ты в самом деле?
— Вчера ты тоже обещал, — Лариса посмотрела ему в глаза. — А сам чуть не устроил драку в коридоре. Помнишь?
Макар дернулся, будто его ударили.
— Так вчера я выпивший был. Сегодня трезвый. Лара, дай поговорить нормально.
— Мы поговорим, — кивнула Лариса. — Но не здесь и не сейчас. Когда меня выпишут, я позвоню, и мы встретимся. В спокойном месте. Без криков.
— А чего ждать? — Надежда Викторовна снова повысила голос. — Ты чего, Лара, с дуба рухнула? Муж к тебе пришел, а ты нос воротишь. Думаешь, легко ему было? Он переживал, не спал ночь.
— Он переживал? — Лариса не сдержалась, голос дрогнул. — А когда я вчера рожала, он за столом сидел и пил. Когда схватки каждые три минуты были, он запрещал скорую вызывать. Когда я умирала от боли, он кричал, что я прислуга и домработница. Это он переживал?
Надежда Викторовна открыла рот и закрыла. Посмотрела на сына.
— Макар? — переспросила она. — Что она говорит?
— Мам, не слушай, — отмахнулся он. — У нее истерика после родов. Бабы всегда так.
— Не всегда, — вмешалась медсестра, которая все это время стояла рядом. — Я принимала эту женщину вчера. У нее действительно были стремительные роды. Если бы она приехала на полчаса позже, рожать бы пришлось дома. И неизвестно, чем бы это кончилось.
Надежда Викторовна побелела. Перевела взгляд с медсестры на сына.
— Ты что, скорую не вызвал? — спросила она тихо.
— Мам, все нормально же, — начал Макар. — Приехала она, родила. Чего вы все на меня?
— А если бы не приехала? — голос свекрови задрожал. — Если бы что-то случилось? Ты понимаешь, что ты наделал?
— Я ничего не наделал! — взорвался Макар. — Это она виновата! Устроила цирк на ровном месте, друзей моих настроила против меня, Антона этого подговорила...
— Антона? — переспросила Надежда Викторовна. — Твоего лучшего друга?
— Да он теперь не друг! Он с ней заодно! Спелись!
Лариса смотрела на эту сцену и чувствовала странное отстранение. Будто смотрела кино про чужих людей. Макар кричал, размахивал руками, его мать то бледнела, то краснела, охранники переглядывались. А она стояла в дверях палаты в больничном халате, придерживая рукой живот, и думала только об одном: только бы сын не проснулся, только бы не слышал этого крика.
— Хватит, — сказала она негромко, но так, что все замолчали. — Хватит орать. Здесь роддом. Здесь дети.
Она посмотрела на свекровь.
— Надежда Викторовна, я не держу на вас зла. Вы ничего плохого мне не сделали. Но видеть вашего сына я сейчас не хочу. И ребенка ему не дам. Потому что боюсь. Боюсь, что он опять начнет кричать, угрожать, требовать. Я устала бояться.
— Лара, — начала свекровь, но Лариса перебила:
— Когда я успокоюсь, когда приду в себя, тогда и поговорим. Может быть. А сейчас уходите. Пожалуйста.
Она развернулась и вошла в палату, закрыв за собой дверь. Прислонилась к ней спиной и зажмурилась. За дверью некоторое время было тихо, потом послышались шаги — удаляющиеся, негромкие. Кто-то говорил, но слов было не разобрать.
Лариса открыла глаза и подошла к кровати. Сын спал, раскинув ручки, безмятежный и спокойный. Она легла рядом, придвинулась поближе и закрыла глаза.
В палату заглянула медсестра.
— Ушли, — сказала она. — Вы молодец, что не пустили. Такие только нервы треплют.
— Спасибо, — прошептала Лариса.
Остаток дня прошел спокойно. Приходила тетя Галя, принесла еще еды, рассказала, что встретила в коридоре какую-то женщину, которая спрашивала, где палата Ларисы, но она сказала, что не знает, и женщина ушла.
— Свекровь, наверное, — вздохнула Лариса. — Приходила с Макаром.
— И чего хотели?
— Внука посмотреть. Мириться, наверное.
— А ты?
— Не пустила. Сказала, потом поговорим.
Тетя Галя одобрительно кивнула.
— Правильно. Пусть походят, подумают. Нечего им тут делать.
Вечером Лариса снова кормила сына и думала о том, что будет завтра. Послезавтра. Через неделю. Выписка была назначена через три дня, если все будет хорошо. А потом — тетина квартира. Новая жизнь.
Страшно было. Страшно начинать все сначала, без денег, без жилья, без мужа. Но рядом был сын, и ради него Лариса была готова на все.
Она уснула, прижимая его к себе, и в эту ночь спала крепко, без снов.
Утром ее разбудила медсестра.
— Лариса, к вам пришли. Говорят, по делу. Пускать?
Лариса села, пытаясь сообразить, кто это может быть. Неужели Макар опять? Или свекровь?
— Кто? — спросила она.
— Молодой человек. Антон, кажется. Сказал, что вы знаете.
Лариса почувствовала, как от сердца отлегло.
— Пустите, — сказала она.
Антон вошел осторожно, будто боялся спугнуть. В руках у него был большой пакет.
— Привет, — сказал он. — Не помешал?
— Нет, что ты. Садись.
Антон сел на стул, поставил пакет на пол.
— Это тебе передали. На работе собрали. Кто что мог — памперсы, распашонки, игрушки. Ну, как игрушки, погремушки. Я не знал, что надо, взял что дали.
Лариса заглянула в пакет. Там действительно лежали детские вещи, упаковка подгузников, несколько баночек с детским питанием. У нее защипало в глазах.
— Спасибо, — сказала она. — Спасибо огромное. Но кто? Кто собирал?
— Да наши, с работы. Я рассказал вчера ребятам, что случилось. Ну, про Макара, про то, как ты рожала. Они и собрали. Говорят, передай, пусть не боится, мы поддержим.
Лариса смотрела на него и не знала, что сказать. Чужие люди, почти незнакомые, собрали вещи для ее ребенка. А отец родной даже не спросил, как она себя чувствует.
— Антон, — сказала она тихо. — Зачем ты это делаешь?
Он пожал плечами, отвел глаза.
— Ну, не знаю. По-человечески как-то. Не могу я спокойно смотреть, когда такое творится. Макар, конечно, мой друг, но то, что он устроил... это жесть. Я не знал, что он такой. Никогда не думал.
— А какой он? — спросила Лариса.
Антон помолчал, подбирая слова.
— Ну, мы же больше на работе общались, в компаниях. Там он нормальный был. Веселый, компанейский. Ну, мог вспылить иногда, но кто не может? А чтобы так с женой... Я не видел никогда.
— Наверное, я первая, — горько усмехнулась Лариса. — Повезло мне.
— Лар, ты не думай, — Антон посмотрел ей в глаза. — Ты не виновата. Это он... сам. Знаешь, мне мама всегда говорила: если мужик на людях ангел, а дома зверь, это не женщина виновата. Это он такой есть. Просто раньше не показывал.
Лариса кивнула. В словах Антона была правда, и эта правда немного отпускала.
— Ты как вообще? — спросил он. — Не боишься одна?
— Со мной тетя будет, — ответила Лариса. — Она обещала помочь.
— Это хорошо, — Антон кивнул. — А если что — ты звони. Я серьезно. Если помощь какая нужна или просто... ну, поговорить. Я приду.
Лариса посмотрела на него и вдруг поняла, что за этим простым предложением стоит что-то большее, чем просто дружеское участие. Но думать об этом сейчас не было сил.
— Спасибо, — сказала она. — Я позвоню, если что.
Антон поднялся.
— Ладно, пойду я. Ты отдыхай. Ребенка когда кормить?
— Скоро, — Лариса посмотрела на часы. — Часа через полтора.
— Ну, удачи тебе. Выздоравливай.
Он ушел, а Лариса еще долго смотрела на пакет с детскими вещами и думала о том, как странно устроен мир. Чужие люди добрее, чем родной муж.
До выписки оставалось два дня. Эти дни тянулись медленно, но Лариса уже не боялась. Тетя Галя приходила каждый день, приносила еду, помогала с ребенком, рассказывала новости. О Макаре больше не было слышно — то ли одумался, то ли готовил что-то.
Накануне выписки в палату зашла заведующая отделением, пожилая женщина с добрыми глазами.
— Лариса, — сказала она, — к вам приходили из опеки. Вчера. Спрашивали про вас.
Лариса похолодела.
— Из опеки? Зачем?
— Не волнуйтесь, — успокоила заведующая. — Обычная практика. Поступил сигнал, что ребенку может угрожать опасность. Наверное, кто-то из соседей или знакомых позвонил. Они пришли, поговорили с врачами, посмотрели карту, узнали, что вы пишете отказ от мужа. Мы все объяснили. Они ушли, сказали, что вопросов нет.
— Кто позвонил? — спросила Лариса. — Макар?
— Не знаю, — пожала плечами заведующая. — Анонимно. Но вы не переживайте. Все в порядке. Если будут проблемы, звоните нам, мы подтвердим, что ребенок здоров, мама здорова, условия для выписки есть.
Она ушла, а Лариса сидела, сжимая в руках край одеяла. Макар. Конечно, Макар. Не смог прорваться сам, решил надавить через государство. Мол, жена ненормальная, ребенка не дает, надо проверить.
Но ничего не вышло. Ребенок здоров, она здорова, врачи на ее стороне. Пусть теперь захлебнется своей злостью.
В день выписки Лариса встала рано. Сама оделась в вещи, которые принесла тетя — простые джинсы, свободную кофту, удобные туфли. В зеркало на себя смотрела долго. Бледная, осунувшаяся, но глаза живые, не потухшие.
Ребенка одевала медсестра — показала, как правильно заворачивать, как застегивать ползунки. Сын вертел головой, кряхтел, но не плакал, будто чувствовал важность момента.
Пришла тетя Галя с таксистом, который ждал внизу. Забрали вещи, подписали бумаги, получили выписку. Лариса вышла из роддома с сыном на руках и остановилась на крыльце.
Было холодно, пасмурно. Серое небо нависало низко, моросил мелкий дождь. Но Лариса стояла и дышала полной грудью, чувствуя, как воздух наполняет легкие свободой.
— Лара, поехали, — позвала тетя Галя. — Замерзнешь.
Она уже садилась в машину, когда увидела его. Макар стоял у входа, прислонившись к столбу, и смотрел на нее. В руках у него были цветы — дешевые гвоздики, завернутые в целлофан.
— Лара, — позвал он негромко.
Лариса замерла. Тетя Галя обернулась, увидела его и напряглась.
— Иди в машину, — сказала она. — Я сама разберусь.
— Нет, — Лариса покачала головой. — Я сама.
Она подошла к Макару, остановилась в двух шагах. Ребенок на руках завозился, тихо пискнул.
— Чего тебе? — спросила Лариса.
Макар смотрел на нее, на ребенка, и в глазах его было что-то, чего Лариса не ожидала увидеть. Растерянность. Боль.
— Лар, прости меня, — сказал он тихо. — Я дурак. Я все понимаю. Напился, наговорил лишнего. Ты прости.
Лариса молчала.
— Я люблю тебя, — продолжал Макар. — И сына люблю. Я без вас не могу. Вернись, а? Я все исправлю. Обещаю. Буду помогать, буду заботиться. Только вернись.
Он протянул ей цветы. Лариса посмотрела на них, на его лицо, на руки, которые держали этот жалкий букет. Те самые руки, которые вчера сжимали ее подбородок до синяков. Те самые руки, которые могли убить ее ребенка, если бы она не уехала.
— Нет, — сказала она.
Макар дернулся, будто его ударили.
— Что?
— Нет, — повторила Лариса. — Не вернусь. И цветы твои не возьму. И разговаривать больше не о чем.
— Лара, ты чего? — голос его дрогнул. — Я же извинился. Чего тебе еще надо?
— Мне ничего от тебя не надо, — ответила Лариса. — Только одно: оставь нас в покое. Не приходи, не звони, не пиши. Если захочешь увидеть сына — будем решать через суд. А пока не лезь.
— Через суд? — Макар побелел. — Ты с ума сошла? Я отец! Я имею право!
— Ты имел право, когда я рожала, — холодно сказала Лариса. — А ты сидел и пил. Ты имел право, когда я просила вызвать скорую. А ты запрещал. Ты имел право, когда я умирала от боли. А ты называл меня прислугой. Теперь никаких прав у тебя нет.
Она развернулась и пошла к машине. Макар рванул за ней, схватил за локоть.
— Лара, стой! Не уходи! Я прошу тебя!
— Отпусти, — голос Ларисы прозвучал тихо, но так, что Макар сам разжал пальцы. — Еще раз тронешь — заявление в полицию напишу. Я сейчас не одна, у меня ребенок. Я за него глотку перегрызу любому.
Она села в машину, захлопнула дверь. Тетя Галя кивнула таксисту, и машина тронулась.
В зеркало заднего вида Лариса видела, как Макар стоит на тротуаре, сжимая в руках свои гвоздики, и смотрит вслед. Фигура его становилась все меньше, пока не исчезла совсем.
— Ты как? — спросила тетя Галя.
— Нормально, — ответила Лариса.
И это была правда. Впервые за долгое время ей было действительно нормально. Не страшно, не больно, не тоскливо. Спокойно.
Она посмотрела на сына. Он спал, уютно устроившись у нее на руках, и даже не подозревал, что только что решилась его судьба.
— Сыночек, — прошептала Лариса. — Ничего. Прорвемся.
Машина ехала по утреннему городу. За окном моросил дождь, стучал по стеклу, смывал грязь с асфальта. Лариса смотрела на проносящиеся мимо дома, деревья, машины и думала о том, что все только начинается.
Она не знала, что будет завтра. Не знала, найдет ли работу, сможет ли поднять сына одна, справится ли с Макаром, если он не отстанет. Но знала одно: она сделает все. Ради этого маленького человека, который сопел у нее на руках. Ради себя. Ради новой жизни, которая началась сегодня, здесь, в этой машине, под стук дождя и тихое дыхание сына.
Тетя Галя молчала, только иногда поглядывала на нее и улыбалась. В этой улыбке было все: и поддержка, и одобрение, и обещание, что дальше будет лучше.
Машина свернула во дворы и остановилась у высокого дома.
— Приехали, — сказала тетя Галя. — Ну, с новосельем, дочка.
Лариса вышла из машины, прижимая к себе сына. Посмотрела на серое небо, на капли дождя, на мокрый асфальт. И улыбнулась.
Впервые за долгое время — свободной улыбкой.
— Пойдем, сынок, — сказала она тихо. — Домой.
Они вошли в подъезд, и дверь за ними закрылась, отсекая прошлое от будущего.