Крым стал для Осипа Мандельштама обетованной землёй, дарящей надежду и вдохновение.
Баловень или посмешище?
К моменту первого появления в Крыму летом 1915 года 24-летний Мандельштам имел непростой житейский груз: сложный характер, звание вечного студента и статус начинающего поэта. Все эти качества отметили острые на язык «обормоты», обитавшие в доме Волошина.
«Мандельштам в Коктебеле был всеобщим баловнем, – вспоминает Марина Цветаева. – Может быть, единственный раз, когда поэту повезло, ибо он был окружён ушами – на стихи и сердцами – на слабости».
Однако мать Волошина, Елена Оттобальдовна, на которой лежали все заботы о содержании «Максимилиановой дачи», придерживается иного мнения: «За месяц он успел всем надоесть своей мнительностью, бесцеремонностью, а мне – неряшливостью и беспамятством относительно моих требований. В очередной раз заметив беспорядок в книгах, я запретила ему пользоваться библиотекой».
Впрочем, Осип очередной раз не внял требованиям хозяйки. И в одну из ночей, когда море громыхало особенно сильно, прокрался к книжным полкам и, повертев в руках увесистый обломок корпуса античного корабля, написал: «Бессонница. Гомер. Тугие паруса...» – стихотворение, ставшее классикой Серебряного века.
В священном беспорядке
В феврале 1917-го Россию потрясла революция. Монархия рухнула, разразился экономический кризис. Намереваясь переждать трудное время подальше от столиц, в Крым потянулась наиболее уязвимая часть населения.
Мандельштам очутился в Алуште. Он нашёл приют в одном из пансионов Профессорского уголка, где традиционно собирался культурный и научный цвет общества. Неподалёку, у самого подножия горы Кастель, снимали дачу в окружении виноградников хорошие знакомые – семья Судейкиных. К ним и отправился в гости оголодавший поэт. Ему обрадовались, но из еды был только чай с мёдом, щедро приправленный дружеским общением.
11 августа Осип снова появился у Судейкиных и вручил им в знак благодарности листок: стихотворение «Золотистого мёда струя из бутылки текла...» – памятную запись о чудесном дне, где нашлось место разговору и об искусстве, и о нынешних днях Крыма, и о смысле скитаний Одиссея. Но, по большому счёту, в произведении звучит единственный вопрос: удастся ли вынужденным затворникам вернуться из «печальной Тавриды» в привычный мир?
Туда душа моя стремится
«Чуя грядущие казни, от рёва событий мятежных я убежал к нереидам на Чёрное море», – вспоминает Мандельштам сентябрь 1917 года. Пытаясь развеять тяжкие мысли, он в полузнакомой компании с трудом, «на четвереньках», поднялся на вершину Демерджи. В прозрачном воздухе открылись дали Киммерии, «мыс туманный Меганом». И мучительно сжалось сердце...
Следующее бегство в Крым произошло летом 1919 года. Полуостров раздирала Гражданская война, в которой, казалось бы, не оставалось места творчеству: надо было выживать, добывая хлеб насущный. И тут удачно подвернулась работа на виноградниках, разбросанных по Отузской долине: урожай в тот год выдался богатый.
На выходных Мандельштам наведывался к Волошину. Возможно, от него Осип почерпнул исторические сведения об Отузах: в XIII столетии этими землями владела Венецианская республика, где-то здесь располагался портовый город Каллиера. К тому же добрый Максимилиан Александрович, простив собрату по перу неряшество в обращении с книгами, допустил его к своим фолиантам о культуре Италии.
Вскоре под сенью феодосийской башни Константина – символом средневековой Кафы – впервые прозвучало: «Веницейской жизни мрачной и бесплодной для меня значение светло...»
Блаженный, поющий стихи
В эпоху великой смуты коктебельский дом Волошина напоминал ковчег: самые разные люди пытались спастись здесь от геополитических штормов. Осипу, однако, на месте не сиделось. Его «остроугольная» фигура с высоко поднятой головой, увенчанной ермолкой, в тёплое время маячила в кафе «Фонтанчик» в центре Феодосии. Денег было в обрез, но «дервиш» мог позволить себе такую роскошь, как чашечку крепчайшего кофе.
Главными слушателями изысканных стихов были негоцианты: местные – выходцы из караимской, еврейской среды и приезжие – греки, итальянцы, турки. С трудом понимая по-русски, они воспринимали этого странного человека как ветхозаветного пророка. А тот строго высказывал адептам: «На Страшном суде каждого из вас спросят: понимали ли вы поэта Мандельштама? Вы скажете: нет. Тогда вас спросят: кормили ли вы поэта Мандельштама? Если вы ответите: да, вам многое простится».
Но, как говорится, не хлебом единым жив человек. Точкой притяжения стал для поэта ФЛАК – Феодосийский литературно-артистический кружок. В старинном сводчатом подвале кипело творчество: турниры стихотворцев, лекции, концерты. А на вырученные деньги издавали альманахи – «Ковчег», «К искусству!»
О, средиземный радостный зверинец!
Летом 1920 года врангелевский патруль проявил бдительность, и «гордый нищий» был арестован в феодосийском порту «по подозрению в связи с партией коммунистов». Предполагаемая причастность к красному террору грозила расстрелом, и друзьям Осипа пришлось принять решительные меры, чтобы вытащить его из лап контрразведки. В инстанции полетели письма: «Мандельштам – крупное имя в русской литературе. Что касается обвинений в большевизме, то оно нелепо: этот человек не имеет никаких политических убеждений, более того, он вообще неспособен к какой-либо службе».
Невероятно, но эти доводы подействовали: его освободили.
Итогом годичной «киммерийской одиссеи» Мандельштама стало стихотворение «Феодосия», созданное по свежим впечатлениям, и четыре очерка ритмической прозы, которые появились позже – в книге «Шум времени». Поэт рисует яркий образ «тёплого и кроткого города», сумевшего отстраниться от ужасов Гражданской войны. «В то время лучше было быть птицей, чем человеком», – признаётся автор.
Никогда не прервётся
Советская власть поначалу благосклонно относилась к Мандельштаму: выходят сборники его стихов, он успешно переводит произведения классиков мировой литературы. Это занятие отнимало много сил, и в 1923 году начались проблемы со здоровьем, и без того слабым.
Полтора месяца супруги Мандельштам провели в Гаспре, в доме отдыха ЦеКУБУ (центральной комиссии по улучшению быта учёных). «На террасе он диктовал мне «Шум времени», – вспоминает Надежда. – Перед работой часто уходил погулять. Возвращался напряжённый. Требовал, чтобы я скорее записывала».
В последующие приезды в Ялту Мандельштамы снимали пронизанную солнцем «комнату-фонарик» в доме на склоне холма Дарсан. С удивлением и радостью открывали для себя город. Одним из любимых маршрутов стала «дорожка над армянскими кипарисами» – тропинка, ведущая к церкви Рипсиме.
...Сердце внезапно защемило 25 августа 1928 года. Осип, обуреваемый тяжким предчувствием, пишет из Ялты Анне Ахматовой коротенькое послание: «Хочется видеть Вас. Знайте, что я обладаю способностью вести воображаемую беседу только с двумя людьми: с Вами и с Николаем Степановичем. Беседа с ним не прерывалась и никогда не прервётся». В этот день Гумилёв был расстрелян.
Рассеянная даль
К началу 1930-х жизнь вроде как наладилась. Госиздат заключил договор с Мандельштамом на издание собрания его сочинений. Большая часть гонорара ушла на оплату долгожданной квартиры в писательском кооперативе. В ожидании новоселья, весной 1933 года, супруги решили съездить в любимый Крым, навестить добрую знакомую – Нину Грин: Осип и Надежда принимали деятельное участие в переиздании сборника рассказов Александра Грина.
Картины, увиденные в Старом Крыму, шокировали: по улицам бродили нищие – изнурённые голодом жертвы коллективизации и раскулачивания, беженцы из самых хлебных регионов страны. Потрясённый увиденным, поэт изливает горечь на бумаге:
Холодная весна. Голодный Старый Крым,
Как был при Врангеле – такой же виноватый...
Очевидно, желая избавиться от тягостных впечатлений, семья перебирается в литфондовский дом отдыха в Коктебеле. Обстановка там была сложной, но Мандельштам, как всегда, обретает психологическую защиту в творчестве: диктует эссе «Разговор о Данте». А в перерывах сосредоточенно собирает морские камешки. Позже стало понятно, зачем: раскладывая и рассматривая их, он изучал структуру «Божественной комедии».
Ожидание обострено
«Трудный, тяжёлый, мудрёный человек», – бубнили «совписы». А сексот ОГПУ строчил: «На днях М. вернулся из Крыма. Он взвинчен, его настроение резко окрасилось в антисоветские тона».
В 1934 году «персонального пенсионера Совнаркома» арестовали. К протоколу допроса следователь подшил автограф старокрымского стихотворения – «клевету на строительство сельского хозяйства».
На первый раз антисоветчик отделался сравнительно легко – недальней ссылкой с последующим запретом жить в крупных городах. Надежда обсуждает с мужем возможность обосноваться в Старом Крыму: «Жить вместе, никуда не ездить, ничего не просить. Это моё и, думаю, твоё решение». Осип соглашается, но с оговорками, чтобы предполагаемый переезд в глухую провинцию не воспринимался окружающими как «уход, бегство» от социальной и политической реальности.
Однако дамоклов меч уже оборвался: в 1938 году Мандельштам был обвинён в «контрреволюционной деятельности» и приговорён к пяти годам исправительно-трудового лагеря. Вскоре он скончался. Местонахождение братской могилы, в которой он был захоронен, не установлено.
Текст: Иван Коваленко
Фото автора и из открытых источников