Я развелась три года назад. Если б кто сказал, что будет тяжело — я б и сама не поверила. Двадцать лет брака, дом, дача, собака, взрослый сын — и все в одну минуту, когда я застала его с секретаршей в нашей спальне. Он даже не оправдывался, просто собрал вещи и ушел к ней. Сын к тому времени уже в Москве учился, так что я осталась одна в трехкомнатной квартире, с кредитом, который мы брали на ремонт, и с чувством, что жизнь кончилась.
Год я просто существовала. Ходила на работу, возвращалась, ложилась лицом к стене. Подруги звали в кафе, в кино, на фитнес — я отказывалась. Сын звонил, я бодрилась, но он чувствовал, переживал. А потом случилось странное. Мне позвонила двоюродная сестра из деревни, где мы в детстве каждое лето проводили. Сказала, что тетя Дуся, наша дальняя родственница, умерла, а дом остался. Дом старый, бревенчатый, почти развалина, но участок большой, в яблонях. Сестра предложила продать, а я вдруг сказала: не продавай, я приеду.
Сама не знаю, зачем. Просто захотелось уехать из города, от этих стен, от лифта, где я с ним каждое утро мысленно сталкивалась, от магазинов, где мы вместе продукты покупали. Взяла отпуск за свой счет, загрузила в старенький «Логан» сумки, инструменты, какие-то консервы и поехала.
Деревня встретила тишиной и запахом прелых листьев. Дом и правда оказался развалюхой: крыша течет, крыльцо провалилось, окна заколочены. Первую неделю я просто спала на раскладушке, укрывшись тремя одеялами, и слушала, как мыши скребутся за печкой. А на восьмой день проснулась от солнца, которое било прямо в щель между досками, и поняла, что не хочу умирать.
Начала разбирать завалы. В сарае нашла старую косу, наточила и выкосила траву вокруг дома. Потом полезла на крышу залатать дыры рубероидом. Руки болели, спина ныла, но внутри что-то отпускало. Яблони стояли старые, запущенные, но на них висело столько яблок, что ветки гнулись до земли. Антоновка, белый налив, еще какие-то сорта, названий не знаю. Я собирала их в ведра, в корзины, раскладывала на веранде сушиться, варила варенье в тазу на улице, потому что плита в доме не работала.
Через месяц приехал сын с девушкой. Девушку звали Алина, они вместе учились. Она была городская, тонкая, с длинными волосами, смотрела на мои мозоли с ужасом. А потом вдруг взяла тяпку и пошла полоть грядки, которые я вскопала под зелень. Сын удивился, я удивилась, но она просто работала молча, а вечером сказала: «Знаете, я никогда не пробовала яблоки прямо с дерева. У нас в Москве все из магазина». И заплакала. Оказалось, у нее мама умерла год назад от рака, они с отцом не общаются, и она совсем одна, нет никого кроме моего сына.
В тот вечер мы сидели на крыльце, пили чай с мятой, которую я нарвала под забором, и смотрели на звезды. Небо в деревне черное, глубокое, звезд миллион. И я вдруг поймала себя на мысли, что не вспоминаю бывшего мужа третий день подряд. Что мне все равно, с кем он там и как. Что здесь, в этом разваленном доме, с яблоками и мятой, я почему-то счастлива.
Осенью я продала квартиру, отдала долги и купила маленькую однушку в городе, а на остальные деньги взялась за дом. Провела газ, поменяла окна, сложила новую печь. Сын с Алиной приезжают теперь каждое лето. Алина научилась печь шарлотку из моих антоновских яблок, у неё получается лучше, чем у меня. А я пишу сейчас это и думаю: спасибо тебе, бывший муж, за ту секретаршу. Если б не ты, я б так и сидела в трёшке, штопала твои носки и не знала, как пахнет утро, когда выходишь на крыльцо, а в траве роса и яблоки шлёпаются с деревьев с глухим стуком.
Внуки скоро появятся, Алина говорит, планируют. Для них теперь есть этот дом. И я есть.
Каждое утро выхожу на крыльцо, смотрю на яблони и думаю: скоро здесь будут бегать маленькие ножки. Дом оживает, а вместе с ним и я. И знаете, я вдруг поняла: иногда, чтобы найти себя, нужно потерять всё. И это не конец. Это начало.