Голос в трубке был спокойный. Не нервный, не умоляющий — просто ровный.
— Меня зовут Ирина. Ирина Соловьёва. Я думаю, мы с вами сёстры.
Я стояла у плиты. Варила гречку. Ложка в руке.
— Простите, что?
— Наш отец — Геннадий Алексеевич Марков. Он умер в прошлом году. Я нашла ваш номер в его вещах.
Я выключила конфорку. Гречка не доварилась.
— Вы ошиблись номером, — сказала я.
И нажала отбой.
═══════════════════════════════════════
Папа умер восемь лет назад. Геннадий Алексеевич Марков. Точно он.
Я это знала секунд через десять после того, как положила трубку. Стояла у плиты, смотрела на выключенную конфорку. Гречка разбухала в горячей воде. В комнате работал телевизор — муж смотрел новости.
Я не перезвонила.
Ни в тот вечер, ни потом.
Удалила номер из входящих — потому что если его не видно, его как бы нет. Логика дурацкая. Но работало примерно три недели. Потом перестало.
═══════════════════════════════════════
Про папу я знала вот что.
Родился в Саратове, в шестьдесят четвёртом. Приехал в Москву учиться, остался. Работал на заводе, потом в какой-то конторе, потом снова на заводе. Мама говорила — добрый, но ненадёжный. Что именно — не уточняла. Они развелись, когда мне было шесть.
После развода виделись сначала часто, потом реже, потом совсем редко. Не потому что поругались. Просто так. Он звонил на дни рождения, иногда без повода. Приезжал раза два в год, привозил дешёвые духи и всегда немного невпопад — или слишком рано, или когда все уже расходились.
Когда он умер — позвонила его соседка. Не родственник, соседка. Я поехала, оформила, похоронила. Было человек семь на кладбище, включая меня.
Больше никого.
Тогда подумала — вот и всё. Вот и весь папа.
═══════════════════════════════════════
Та женщина перезвонила ровно через год.
Я сидела в машине у супермаркета. Незнакомый номер. Взяла — сама не знаю почему, незнакомые не беру обычно.
— Это снова я, — сказал тот же ровный голос. — Ирина. Понимаю, что вы повесили трубку в прошлый раз. Не обижаюсь. Хочу сказать одну вещь — и больше не буду звонить, если не хотите.
Я молчала.
— Ничего делить не хочу. Никакого наследства нет, он ничего не оставил. Просто хочу знать — он хоть раз про меня рассказывал?
Долгая пауза. Я смотрела на тележки у входа в магазин. Одна стояла боком, никак не шла в ряд.
— Нет, — сказала я. — Никогда.
— Понятно, — сказала она. Голос не изменился. — Спасибо.
Она не вешала трубку. И я не вешала.
— Сколько вам лет? — спросила я.
— Сорок один.
Я старше на три года.
═══════════════════════════════════════
Мы говорили ещё минут сорок. Я так и сидела в машине. Домой приехала с пустыми руками — продукты не купила. Муж посмотрел на меня. Не спросил, но посмотрел.
Ирина жила в Воронеже. Её мама познакомилась с папой в восемьдесят первом, в командировку. Встречались года два. Потом он вернулся насовсем в Москву. Ирина родилась без него.
— Он знал? — спросила я.
— Знал. Мама говорила — присылал деньги первые несколько лет. Потом перестал.
— Вы виделись?
— Один раз. Мне было четырнадцать. Мама договорилась. Он приехал, мы пообедали в кафе. Подарил книгу. Детскую — мне уже четырнадцать было. Больше не приехал.
Я представила это кафе. Папа с книжкой и четырнадцатилетней девочкой, которую видит первый раз.
— Что за книга?
— «Маленький принц», — сказала она. — Не детская, в общем-то. Я до сих пор её храню, хотя злилась на неё очень долго.
═══════════════════════════════════════
Мы встретились через месяц.
Она приехала в Москву по работе — логистика, поставки. Договорились в кафе у Курского. Я пришла раньше, взяла столик у окна. Сидела, смотрела на дверь. Думала — как узнаю, если фотографиями не обменивались.
Она вошла.
Нос. Наш с папой нос. Немного широкий у основания, с горбинкой. Я свой всегда не любила. На ней смотрелся иначе.
Она тоже увидела меня сразу. Остановилась у входа на секунду. Подошла.
— Привет.
— Привет.
Мы не обнялись. Просто сели.
Официант принёс меню. Мы оба делали вид, что читаем. Я заказала капучино. Она — чай с молоком.
— У нас дома тоже пили чай с молоком, — сказала я. — Папа так делал.
— Он и меня научил. На той единственной встрече. Сказал — в Москве так пьют.
— В Москве так никто не пьёт, — сказала я.
Она засмеялась. Тихо, немного удивлённо — как будто сама не ожидала от себя.
═══════════════════════════════════════
Мы просидели три часа.
Рассказывали про папу по очереди — её кусочек, мой кусочек. Из двух половин складывался один человек, которого ни она, ни я толком не знали.
Он не любил шум. Это я знала. Когда я маленькой кричала в квартире, он уходил на кухню и закрывал дверь — не ругался, просто уходил. Она сказала: в том кафе, за соседним столиком сидела громкая компания, и он весь обед смотрел на них с таким лицом, что ей было неловко. Хотя она не понимала — почему.
Он любил документальные про природу. Это я знала. Она — нет. Но когда я сказала, она кивнула: «Книжку про животных я, значит, не случайно запомнила».
Он никогда не просил прощения. Это мы обе знали без слов.
— Он к тебе приезжал? Регулярно?
— До двенадцати — да. Потом реже. Потом раз в год. Потом — звонил.
— У тебя хоть это было.
Не с укором. Просто констатировала.
Я не знала, что ответить. Извиняться было странно — не моя вина, что досталось больше. И не её, что меньше.
— Я злилась на него лет до тридцати, — сказала она вдруг. — Потом — нет. Устала. Он просто человек, который не умел. Ни с тобой, ни со мной. Не умел оставаться.
═══════════════════════════════════════
Вечером позвонила маме.
Она долго молчала, когда я рассказала.
— Я не знала, — сказала наконец.
— Правда не знала?
— Правда. — Пауза. — Хотя… Он иногда звонил откуда-то. Говорил — с работы. Я не проверяла.
— Мама.
— Что — мама. Другое время было. По-другому всё.
Спорить я не стала.
— Она хорошая? — спросила мама.
— Нормальная. Похожа на него.
— Носом?
— Носом.
— Бедная девочка, — сказала мама. Непонятно про кого.
═══════════════════════════════════════
Мы с Ириной переписываемся. Не каждый день, но регулярно. Она присылает фотографии Воронежа, я — московские. Зачем — не знаю. Просто так получилось.
В прошлом году приехала снова. Мы ходили в зоопарк — её идея, я удивилась, но согласилась. У неё дочка любит ролики про животных, хотела привезти фотографии.
Дочке семь лет. Зовут Соня.
Ирина показала фото. Соня смотрит прямо в камеру. Не улыбается — просто смотрит. Серьёзно и без страха.
— Она на него похожа? — спросила я.
— Нет. Она похожа на себя.
═══════════════════════════════════════
«Маленький принц» стоит у Ирины на полке. Я увидела на фотографии, которую она прислала однажды — просто кадр комнаты, без повода.
Не спрашивала про книгу. Просто увидела.
Обложка потрёпанная. Видно, что читали.
Когда — не знаю.
═══════════════════════════════════════
Папа был человек, который не умел оставаться. Не от злости, не из равнодушия. Просто — такой. Уходил без скандала. Однажды его становилось меньше, потом ещё меньше, потом — голос в трубке на день рождения.
Двум дочерям достались одинаковые вещи: чай с молоком, нос с горбинкой. И ничего больше, казалось бы.
Но одной достались годы рядом. Пусть и такие — неловкие, редкие, с дешёвыми духами невпопад.
Другой досталась книга.
Что лучше — не скажу. Не знаю. Может, и мерить не надо.
