Британский писатель японского происхождения Кадзуо Исигуро давненько был у меня в планах. Хотелось начать знакомство с "Не отпускай меня" или "Остатка дня" - двух наиболее известных романов. Однако чтение всё откладывалось и откладывалось, электронные книги покрывались в читалке электронной же пылью и ждали то ли отпуска, то ли пенсии...
И вдруг беда пришла, откуда не ждали: книгой месяца в книжном клубе БиблиоЮлии были выбраны "Безутешные". На минуточку, самый сложный, сюрреалистический текст автора. Впрочем, на то и существуют книжные клубы, чтобы выходить из зоны комфорта и читать то, что сама, возможно, никогда бы не взяла в руки. С сюрреалистами и абсурдистами у меня вообще беда, успешно вот до сих пор бегала от этой Кафки... грефневой. Однако взялся за гуж, не говори, что не дюж. Обсуждение еще впереди, но уже понятно: название клуба "Книжная Юдоля" наконец-то полностью себя оправдало. Мы плакали, кололись, но не сдавались, и большинство благополучно добралось до финала.
О чем же роман? Сюжет простой: известный пианист Райдер приезжает в провинциальный городок, где его ждет всего одно выступление. Однако события развиваются не по плану. Вместо запланированных светских и культурных мероприятий музыкант вынужден бесконечно выслушивать монологи словно бы из-под земли появившихся знакомых и вовсе не знакомых людей. К тому же окружающие постоянно досаждают различными просьбами. Будто бы этого мало, от Райдера ждут какой-то знаковой речи, которая кардинально изменит жизнь городка и его обитателей. Как снег на голову сваливается и возлюбленная с пасынком, о которой только вчера Райдер и не подозревал, а вот теперь начинает смутно припоминать... В результате жизнь пианиста превращается в хаос, из которого он уже и не чает выбраться. Не забыть бы в такой обстановке вообще про концерт!
Впрочем, "Безутешные" - это прежде всего не про содержание, а про форму. Роман написан в русле сюрреализма, способного вызвать у неподготовленного читателя плач и скрежет зубовный. В начале XX века во Франции решили сбросить реализм с корабля современности: мол, скучен и устарел, и не решает актуальных задач. А взамен предложили именно сюрреализм (сверх-реализм) - направление, игнорирующее разум и обращающееся напрямую к бессознательному. Логика для слабаков! Для сюрреализма характерно смешение действительности и сна, нарочитое стремление к алогичности, презрение к традиционным ценностям, ограничивающим свободу творчества.
Вот и Кадзуо Исигуро, создав три вполне классических романа ("Там, где в дымке холмы", "Художник зыбкого мира" и "Остаток дня"), вдруг задумался: а не тесноваты ли ему рамки реализма? Сам автор в одном из интервью сказал:
Собственно, "Безутешные" и напоминают бесконечный тягостный сон или горячечный бред, из которого никак не вырваться. Пространство и время искажено, рассказчик кажется ненадежным, а воспоминания о прошлом подводят героев. К тому же Райдер запросто видит и слышит то, что никак не может видеть и слышать, ибо находится слишком далеко от действующих лиц. Собственно, даже идентичность Райдера под сомнением: его "я" постоянно размывается, перетекая в других героев. Или другие герои отражают его? В общем, "Безутешные" - это 600-страничный навязчивый кошмар, в котором вместе с Райдером вязнут и читатели.
Роман писался на протяжении 6 лет. Но оправдана ли столь причудливая, трудоемкая форма содержанием или это просто прихоть писателя, решившего попробовать что-то новенькое? Вопрос риторический, конечно. Но что же пытался таким образом донести до нас автор?
Абстрагируемся же от причудливой оболочки и обратимся к содержанию. В "Безутешных" множество действующих лиц, которые постоянно что-то хотят, чего-то делают, общаются друг с другом. Но как они это делают? Слышат ли они вообще друг друга? Замечают ли чужие проблемы, видят ли других людей, даже если смотрят на них в упор?
Вот Райдер сообщает управляющему отелем, что номер очень даже ему нравится и он не хочет ничего менять. Однако Хоффман отвечает:
"- Не понимаю вас, сэр. - Хоффман выглядел неподдельно растерянным. - Комната явно с вами не согласуется. Теперь, когда мы с вами познакомились, я могу утверждать это определенно".
В результате управляющий не отвяжется до тех пор, пока Райдер не согласиться поменять номер.
Или еще пример. Герой страшно торопится: ему нужно привезти родных к умирающему, чтобы тот успел попрощаться. Однако автомобиль останавливает группа людей во главе со старым знакомым. Который, не желая ничего слушать, буквально заставляет Райдера выйти из машины и выпить кофе, попутно рассказывая разные случаи из детства. А потом еще и выясняется, что все это время, совсем рядом, лежал другой персонаж, попавший в аварию, и нуждался в срочной помощи. О нем не то чтобы забыли, но отвлеклись на воспоминания.
А вот ярчайший, буквально кричащий пример: два журналиста пренебрежительно беседует о Райдере в его же присутствии, обсуждая, как заставить того сфотографироваться на фоне нужного им строения. Райдер прекрасно слышит, как его называют "тем еще фруктом" и "экземпляром" и советуют "льстить без передышки". И... ведет себя так, будто ничего и не слышал, покорно идя на поводу у ушлых журналистов, тем самым попадая в расставленную ими ловушку.
И такие "диалоги" сплошь и рядом. Персонажи формально разговаривают, но друг друга не слышат. А иногда не разговаривают и в буквальном смысле, как Густав и его дочь. Притом рационального объяснения этому нет: отец и дочь любят друг друга. Просто так вышло. Сам Райдер тоже в какой-то момент перестает общаться с пасынком Борисом, хотя ему и необходимо наладить с мальчиком хорошие отношения. Не слышит его и возлюбленная Софи, постоянно требуя внимания и приставая с пустяками в моменты, когда Райдеру предстоит решать куда более важные вопросы. Собственно, "звездный" статус главного героя игнорируется всеми. Вместо заслуженного внимания и уважения музыкант получает лишь формальное. А на самом деле каждый хочет использовать его в своих целях, ничуть не волнуясь, насколько уместна и своевременна та или иная просьба и соответствует ли она вообще статусу гостя.
Таким образом, центральная тема романа - эгоцентризм. Каждый персонаж видит не реальный мир, а искаженный, в котором именно он - луна и солнце, центр Вселенной. А другие люди и их интересы мелки и неважны. Орбиты всех этих людей не пересекаются, и это искажает истинное пространство, делает невозможным существование привычного: уж слишком упорно его игнорируют, пребывая в плену собственных иллюзий. И тут становится ясно, насколько идеально выбрана Исигуро форма для передачи подобного содержания. Люди и наяву ведут себя, словно во сне, словно весь универсум принадлежит им и обязан подстраиваться под их хотелки. И раздражаются, что никто их не понимает и не торопится приходить на помощь.
Кажется, что герои романа очень страдают от такой разобщенности. Управляющий отелем Хоффман мечтает о доверительных отношениях с женой. Его жене постоянно снится, что с мужем у них царит идиллия. Их сын Штефан мечтает заслужить одобрение родителей. Носильщик Густав хочет наконец-то заговорить с дочерью, а дирижер Бродский мечтает вновь воссоединится со своей бывшей женой, мисс Коллинз. Вот кажется, еще чуть-чуть, маленький толчок - и все они обретут желанное и выстраданное счастье.
Наконец начать слышать и слушать друг друга - заветная мечта каждого в этом городке. Или... нет? Ближе к концу романа у читателя закрадываются сильные сомнения в этом (далее спойлеры). Вот Бродский справился с алкоголизмом и готовится выступить после длительного перерыва. И вдруг Хоффман, так много сделавший для этого и приложивший столько усилий, чтобы помирить Бродского с мисс Коллинз, своими же руками наливает дирижеру стаканчик. Предварительно отговорив мисс Коллинз от посещения концерта Бродского, но выставив это в глазах дирижера так, будто женщина сама передумала, и шансов на воссоединение нет.
Чуть позже тот же Хоффман саботирует выступление сына Штефана. Хотя они с женой, казалось, всю жизнь мечтали увидеть своего мальчика талантливым и знаменитым пианистом.
Может, просто Хоффман - злодей? Но ведь не Хоффман помешал в финале поговорить Софи и Густаву. Не Хоффман заставлял Райдера игнорировать Бориса, несмотря на явную тягу мальчика к предполагаемому отчиму. Не Хоффман залил Райдеру уши свинцом, когда журналисты обсуждали, как обманом провести фотосессию на фоне строения Заттлера.
Толкуемая в таком ключе, становится понятнее и абсурдная финальная сцена между Бродским и мисс Коллинз, в которой та яростно кричит:
"- И я, и музыка для тебя не более чем любовницы, у которых ты ищешь утешения. А потом возвращаешься к своей единственной настоящей любви. К этой ране! И знаешь, что злит меня больше всего? Лео, ты меня слушаешь? Что в ней нет ничего особенного, в этой твоей ране. В одном только этом городе найдется множество людей с куда более тяжелыми увечьями."
Рана дирижера - символ озабоченности каждого лишь собственными проблемами, собственным мирком, нежеланием видеть остальной мир, включая близких людей.
И финал еще четче проявляет эту мысль. Бродский дирижирует великолепно, новаторски. То есть так, как на словах и хотели горожане, якобы жаждущие стать культурной столицей. Однако маэстро подвергся осмеянию, а его игру окрестили "на грани безвкусия" и граничащей с безнравственностью. И в то же время зрительный зал был в восторге от довольно ординарного исполнения юного Штефана, что признает и сам юноша, понявший, что в этом городке не развернуться настоящему таланту... Даже не понять, есть ли у тебя настоящий талант.
Мы видим, что эти "безутешные" лишь на словах хотят быть утешенными. А на деле боятся и ненавидят все, что угрожает их милому болоту, привычному образу жизни. Становится ясно, в чем провинился перед горожанами в прошлом некий Заттлер: он вышел за отведенные каждому рамки. Теперь же место козла отпущения предстоит занять Бродскому, также вырвавшемуся за пределы дозволенного. А границы в этом городке есть у всего, даже у искусства. И беда тому, кто искренне поверит в людское желание поразить весь мир небывалой музыкой! Музыка тут приветствуется только бывалая. Да и так ли горожанам вообще нужна музыка? Кажется, никто и не заметил, что гвоздь программы - Райдер - остался незабитым)
Финал показался мне двойственным. С одной стороны, кольцевой маршрут трамвая, в котором едет герой, - надежда начать все сначала, вновь вернуться к точке, в которой все пошло не так. Но, с другой стороны, замкнутые в круг рельсы не позволяют трамваю никуда свернуть. Возможность начать сначала - иллюзия, позволяющая почувствовать себя "в домике", где уютно и безопасно, и вкусно кормят, и развлекают приятной беседой, и утешают. А в это время реальные проблемы не решаются, а просто остаются, игнорируемые, за бортом.
Примечательно, что завершающая роман приятная поездка коррелируется с другой замечательной поездкой - Райдера и Бориса. Трактовок может быть множество. Мне нравится вариант, что, пока мы в дороге, мы отключаемся от реальной жизни, бежим от проблем, откладывая их на потом. Это утешительно, но иллюзорно. По сути, Райдер воображает себя rider - наездником, управляющим каким-то транспортным средством. Может быть, даже рыцарем на белом коне, спешащим на помощь другим (архаичный перевод, кстати). Но на деле Райдер оказывается другим rider - просто седоком, пассажиром железнодорожного транспорта, который едет туда, куда везет его поезд. Ну или трамвай.
Надо еще отметить, что, несмотря на сюрреализм, роман написан хорошим, "читаемым" языком: спотыкаешься о логические "дыры" и излишнюю многословность героев, но не о сам текст. Кроме того, не лишена книга и юмора, по большей части черного. Больше всего запомнились в этом плане "операция", проведенная Бродскому в полевых условиях, и поиски Райдером пианино, которые куда более походили на сон, где срочно требуется туалет, но что-то постоянно мешает его найти либо им воспользоваться.
Чем больше размышляешь о "Безутешных", тем глубже и продуманнее кажется роман. Несмотря на кажущуюся затянутость, тут нет ни единого лишнего слова: все работает на смысл, на идею. Происходили ли описанные события на самом деле или это все - сон или болезненный бред героя? Я склоняюсь ко второму.
Но это, в сущности, не так уж важно. Главное - не проездить читателю всю жизнь в трамвае. Научиться слушать, а не слышать. Видеть, а не смотреть.
Не быть безутешным.