Это был обычный субботний вечер, ничем не примечательный, каких в нашей памяти остаются единицы. Мы сидели на кухне у Кати — моей лучшей подруги. Точнее, сидели мы втроем: я, Катя и ее муж Дима.
Катя хлопотала у плиты, периодически отлучаясь в комнату к ребенку, который никак не хотел засыпать. Дима наливал мне чай. Мы говорили о работе, о планах на лето, о том, как странно устроен мир, где гречка стоит как крыло самолета. Всё было обычно. Тепло, уютно, по-семейному.
Дима всегда был для меня не просто «мужем подруги», а скорее старшим товарищем. Мы могли посмеяться над глупым сериалом, он помогал мне с компьютером, подвозил до дома, когда Катя просила. Я считала это дружеской заботой, частью нашего общего круга. «Катьке повезло, — думала я, — такой внимательный».
Он был внимательным. Ко мне. Очень внимательным. Он помнил, что я не люблю молоко в кофе, знал, что у меня аллергия на кошачью шерсть, и когда мы собирались на шашлыки, он брал для меня отдельные продукты, без соевого соуса, который я ненавижу. Я списывала это на его природную деликатность. «Какой же он чуткий», — говорила я Кате. Она согласно кивала.
В тот вечер Катя снова ушла укладывать сына. Мы остались вдвоем. Дима смотрел на меня как-то иначе. Слишком пристально. Слишком долго задерживал взгляд на моих глазах, когда я что-то рассказывала. Возникла неловкая пауза, которую я попыталась заполнить шуткой о новом начальнике.
— Слушай, — перебил он меня, положив свою ладонь на мою руку, лежащую на столе. — Я давно хотел тебе сказать. Ты для меня — не просто Катин друг.
Внутри меня всё похолодело, а потом резко сжалось в тугой, болезненный комок. Я медленно убрала руку, надеясь, что он просто неудачно пошутил. Но его глаза горели каким-то странным, незнакомым мне светом.
— Ты не представляешь, как мне хорошо с тобой, — продолжал он, подаваясь корпусом вперед. — Я постоянно о тебе думаю. Мы созданы друг для друга, я это чувствую.
Меня захлестнула волна липкого ужаса. Перед глазами стояла Катя, которая сейчас пела колыбельную своему (их!) сыну. Это было настолько дико, настолько неправильно, что я перестала слышать его слова. Я видела только его губы, которые продолжали шевелиться, извергая этот бред.
А потом он встал, обошел стол и, прежде чем я успела среагировать, схватил меня за плечи и потянулся к моему лицу. Я почувствовала его дыхание, прерывистое и частое. В ту же секунду внутри меня что-то щелкнуло. Страх мгновенно трансформировался в ледяную, кипящую ярость. Омерзение было настолько сильным, что меня чуть не вырвало.
Я резко, со всей силы, оттолкнула его от себя. Он пошатнулся, наткнулся спиной на холодильник и замер, видимо, не ожидая такой реакции.
Я встала. Сердце колотилось где-то в горле, но голос, мой собственный голос, прозвучал на удивление ровно и жестко:
— Ты что, с ума сошел?
Он открыл рот, пытаясь что-то сказать, наверное, продолжить свои речи о «необыкновенной связи».
— Заткнись, — отрезала я. — Ты вообще себя слышишь? У тебя жена, лучшая женщина на свете, которая сейчас ребенка укладывает. У тебя ребенок! А ты мне тут про чувства рассказываешь? Какое ты имеешь право? Ты никто для меня. Друг моего мужа, которого у меня нет. Идиот.
Я схватила со стула свою сумку. Глаза Димы заметались, он побледнел.
— Только попробуй сказать Кате, — выпалила я напоследок, уже стоя в дверях прихожей. — Только попробуй сделать ей больно этим своим идиотизмом. У тебя есть пять секунд, чтобы придумать причину, почему я так внезапно ушла. Проспись.
Я вылетела из квартиры, громко хлопнув дверью. На лестничной клетке меня трясло, руки дрожали так, что я еле попала ключом в замок зажигания в машине. Всю дорогу домой меня тошнило. Не от страха, а от осознания того, как я, оказывается, слепа. Как я путала заботу с прелюдией к предательству. И больше всего было жаль Катю. И противно за себя. И горько.
Через неделю я написала Кате, что у меня появился парень и я ухожу в «любовный запой», поэтому какое-то время буду недоступна. Она посмеялась, пожелала счастья. Дима, видимо, воспользовался моим советом. Я заблокировала его везде. Пусть живут свою жизнь. Но ту субботу я запомнила навсегда — как день, когда я потеряла покой и иллюзии, но сохранила себя.