Гаврила считал себя эталоном мужской чести. Его сосед по лестничной клетке, Виталик, был сущим бедствием: из-за его двери вечно доносились то восторженные взвизги новой «племянницы», то грохот чемоданов очередной «единственной», осознавшей масштаб трагедии. – Развратник! – ворчал Гаврила, поправляя галстук перед зеркалом. – Никакой выдержки. Никакого стержня. Сам Гаврила был человеком слова. Если он обещал женщине верность – он ее хранил. Проблема была лишь в том, что женщин в его жизни было… несколько. Одновременно. В понедельник он упивался преданностью Свете. Когда она, едва касаясь губами его шеи, шептала о вечной любви, Гаврила искренне верил, что другой женщины для него не существует. В этот вечер он принадлежал ей целиком – от кончиков пальцев, массирующих ее плечи, до последней мысли. Он был образцово-показательным моногамом. Во вторник наступала очередь верности для Марины. Марина любила кружевное белье и острые ощущения, и Гаврила, задыхаясь от ее напора, чувствовал себя рыца