Я искал работу, которая не мешала бы писать. Днём я писал, ночами спал, а деньги нужны были всегда. Объявление увидел случайно: сторож на кладбище. Сутки через трое. Сиди себе в сторожке, никого не трогай, раз в четыре часа обойди территорию. Остальное время — твоё.
Я подумал: кладбище — это даже хорошо. Тишина, покой, никто не отвлекает. Можно за ночь страниц десять накатать.
Первый день моей смены началcя в восемь утра. Пожилой мужик, сдававший мне дежурство, устало хлопнул меня по плечу, вручил фонарь и ключи.
— Не теряйся, тут просто, — сказал он. Помялся в дверях, будто решал: говорить или нет. — Между тремя и пятью утра из сторожки лучше не выходи.
И ушёл. Я остался один.
Днём надо было делать обход. Я прошёлся по центральной аллее, потом свернул на боковые дорожки. Кладбище оказалось большим, старым. Дореволюционные памятники с полустёртыми надписями, советские обелиски, свежие могилы с венками из искусственных цветов. Тишина стояла такая, что уши закладывало. Иногда прилетали вороны, каркали и улетали.
К вечеру я освоился, нашёл в сторожке электрический чайник, заварил себе кофе. Когда стемнело, включил настольную лампу, открыл ноутбук и начал писать. Руки немного дрожали, но строчки шли. Первую ночь я просидел за текстом, выходя только на обходы: в одиннадцать, в три, в семь. Всё было спокойно. Предупреждение старика я почти забыл, хотя на пустой аллее становилось неуютно.
На третью смену в три часа ночи я вышел как обычно. Прошёл центральную аллею, свернул к старым могилам и вдруг остановился. Кто-то вздыхал. Тяжело, с надрывом, как вздыхают очень уставшие или очень больное люди. Звук шёл оттуда, где я ещё не был. Я молодой, в страшилки не верю, но холодок пробежал по спине. Решил: мало ли, бомжи забрели или пьяные. Надо проверить.
Пошёл на звук. Метров через пятьдесят к вздохам добавилось бормотание — неразборчивое, будто человек говорил сам с собой. А потом я отчётливо услышал всхлип. Ладони вспотели. Я вышел на небольшой участок, посветил фонарём. Никого. Только могилы, кресты, оградки. Я постоял, прислушиваясь. Звук стих.
Повернул обратно — и вздох раздался снова, теперь справа, совсем близко. Я резко обернулся и на долю секунды увидел тень. Женский силуэт метнулся за памятник и исчез. Я обошёл тот памятник, потом соседний. Пусто.
Вернулся в сторожку, сел за ноутбук. Но строчки не шли — в голове всё ещё крутились эти звуки. Я снова вышел. Прошёлся по тому же маршруту — никого. Вернулся, посидел, опять не выдержал. За эту ночь я выходил ещё три раза. Звук перемещался, ускользал. Я видел только тень — силуэт, который таял в темноте, стоило направить на него фонарь. Лоб был влажный от пота. Под утро я заварил крепкий чай и просидел до рассвета, глядя в монитор, но не написав ни строчки.
Следующие смены повторялись. Я слышал вздохи и всхлипы каждую ночь. Первое время я всё так же порывался найти источник звука. Иногда мне казалось, что различаю слова: «Сашенька… где ты… Сашенька…». Один раз я почти настиг её у старой берёзы, но она ушла сквозь ограду. Просто шагнула в чугунную решётку и исчезла. Я замер, дыхание перехватило.
Прошло смен пять или шесть. Я привык. Выходил теперь только по расписанию — раз в четыре часа, как положено. Вздохи звучали каждую ночь, но я уже не дёргался. Работа есть работа.
В очередную смену я застал в сторожке самого старого из сторожей.
— Принимай, — сказал он, собираясь уходить.
— Подожди, — остановил я его. — Спросить хочу. Ты здесь дольше всех работаешь?
— Двадцать лет, — кивнул он.
— Скажи… тут по ночам кто-то ходит? Женщина. Вздыхает, плачет.
Старик посмотрел на меня долгим взглядом, вздохнул и сел обратно за стол. Достал папиросу, закурил.
— Нина, — сказал он просто. — Она тут уже пять лет ходит. У неё сын умер, Сашенька. Шестнадцать лет ему было. Она после его смерти с ума сошла. Почти каждый день сюда приходила, на могиле сидела. А через год её саму нашли. Прямо здесь, у этой могилы. Врачи сказали — сердце не выдержало. Похоронили её рядом с ним.
Я слушал и не верил.
— Так она… призрак?
— Не знаю, — пожал плечами старик. — А то, что она ходит — это факт. Каждую ночь сына ищет. Всё зовёт его. А он не откликается. Может, душа его уже ушла, а она застряла. Там свои законы. Ты не бойся. Она безобидная. Привыкнешь.
Он ушёл, а я остался сидеть, глядя в одну точку. И впервые за все эти смены мне стало не страшно, а горько.
В ту ночь я вышел на обход в три часа. Прошёл центральную аллею, свернул к старым могилам и вдруг остановился. Вместо привычных вздохов я услышал другое. Кто-то смеялся. Молодой, звонкий, счастливый смех. А следом — то же бормотание, но теперь без плача. Я почувствовал лёгкое тепло в груди.
С каждым шагом становилось спокойнее. Я вышел к старой берёзе. Они стояли рядом: женщина в длинном пальто и мальчик лет шестнадцати, худой, светловолосый. Она обнимала его за плечи и что-то тихо говорила. Он слушал, а потом улыбнулся. Они не смотрели на меня. Будто я смотрел на них сквозь стекло, через которое живые не видят мёртвых.
Потом Нина подняла голову и посмотрела прямо на меня. Кивнула. Чуть заметно. Без слов, просто кивнула. Казалось, она говорит: «Всё, хватит, теперь можно». Они пошли прочь между могил и, дойдя до ограды, просто исчезли.
Я долго стоял под берёзой. А когда вернулся в сторожку, понял, что на кладбище тихо. Впервые за все эти месяцы — абсолютно тихо. С той ночи я больше никогда не слышал ни вздохов, ни плача.
Я проработал там ещё два года. Иногда подходил к двум могилам рядом. Женщина на фото смотрела спокойно, чуть устало. Мальчик улыбался — той самой улыбкой, что я видел тогда ночью.
Я до сих пор не знаю, что это было. Но когда меня спрашивают, верю ли я в призраков, я отвечаю: «Не знаю. А в то, что любовь сильнее смерти — верю точно.