В Медведевке про бабу Агафью давно сложилось устойчивое мнение: ведьма. Вот только если разобраться, ведьма она была, скажем так, не совсем стандартная, не подходящая под привычные деревенские классификации. И отношение к ней в селе сложилось особенное, вовсе не такое, каким обычно удостаивают женщин с подобной репутацией.
В народе, как известно, вера во всякую чертовщину живуча: в сглаз, порчу, венец безбрачия и прочую чепуху, которая, казалось бы, давно должна была кануть в Лету. Люди куда охотнее доверяют каким-то бабкам-шептухам, ясновидящим из телевизора и сомнительным гадалкам, чем официальным новостям или, скажем, законодательным нормам. А уж тяга к халяве — это и вовсе черта национального характера, ничем не истребимая. Вечная мечта: не горбатиться в поте лица своего, добывая крохи, а получить всё и сразу, по мановению волшебной палочки. Можно сколько угодно рассуждать о подоплёке этого явления — социальной или психологической, — но толку от этих рассуждений никакого. Факты остаются фактами, и плевать они хотели на любую логику и здравый смысл. А ко всем этим чудесам, по определению, ведьмы имеют самое прямое отношение. И их, как известно, несколько разновидностей.
Есть, к примеру, бабы-изгои. Эти ни с того ни с сего становятся неугодны соседям. В чём тут дело — загадка. Просто чуют люди что-то не то нутром своим, а более внятного объяснения от них не добьёшься. На такую женщину и вешают всех собак: и что дочь замуж не берут, и что мужик её пьёт горькую, и что корова доится плохо, и даже то, что бананы в Сибири не растут — тоже она виновата. Эту ведьму стороной обходят, а при случае норовят какую гадость исподтишка сделать. Вот такую раньше и водой проверяли, и на костре норовили сжечь. Сейчас, конечно, времена не те. Нынче максимум, что грозит такой женщине, — это огород вытопчут или дверь дёгтем вымажут.
Есть ведьмы, которые сами себя в этот ранг производят. Это всякие гадалки да ясновидящие. Они с умным видом вещают, что могут то, что другим не под силу: приворожить милого, извести врага, судьбу предсказать. Таких, конечно, побаиваются, но в то же время и уважают, и немалые деньги за услуги платят. Для деревни даже за честь считается иметь у себя такую специалистку.
Наконец, есть ведьмы откровенно полезные. Травницы, ветеринары от бога, доморощенные знахарки. Тут всё ясно и без лишних слов: они и впрямь могут помочь, когда официальная медицина бессильна. Люди ведь как рассуждают? Только народным средствам и веры нет, а врачи с дипломами — сплошь рвачи и бездари. Ну да, до первого приступа аппендицита. Однако ж такие женщины на вес золота, и к их голосу всегда прислушиваются, почитая его за непререкаемый авторитет.
Так вот, баба Агафья ни под одну из этих категорий ну никак не подпадала. Ни врачеванием, ни гаданием, ни магией она не занималась. При этом нельзя сказать, что её уж очень баловали, но относились к ней вполне терпимо, а кто победнее — и помочь старались. Просто была в ней какая-то загадочность, которая и рождала все эти разговоры. А кто ещё может быть загадочным, если не ведьма?
Родом она здешняя, но больше половины жизни провела вне родных краёв. Уже один этот факт заставлял задуматься. Взяла и уехала сразу после училища куда-то к чёрту на кулички. И было известно, да и сама она этого не скрывала, что годы те провела в Сибири, в местах, где исстари золотишко моют. Где конкретно — в Медведевке особенно и не вникали. Да какая разница? Важно другое: про золото это. Муж Агафьи, Егор, сибиряк коренной, официально на лесозаготовках работал. Ну, охотой ещё промышлял, шишку кедровую бил, так однажды и сгинул в тайге. Ушёл с ружьишком и не вернулся. Так и не узнали, что стряслось. Искать его, конечно, ходили, да только где ж в тайге найдёшь? В тех краях это не редкость. Однако в Медведевке народ смекалистый: мало ли кто где по бумагам числится. Умные люди, если настоящим делом заняты, языком попусту не треплют. И правильно делают. Значит, не иначе как Егор золото в тайге потихоньку мыл. Опять же, в Сибири этим многие промышляют. И наверняка часть добычи Агафье после него осталась. Кому же ещё? И что с того, что живёт она одна в старой, ещё родительской, избе? Старикам ведь свойственно трястись над каждой копейкой, даже если у них под полом или за печкой целые богатства схоронены. Вот уже много лет вся деревня гадала: где же она свой золотой запас прячет? И велик ли он? И из чего состоит — самородки там или песок? Грабить старуху, конечно, никто не собирался, но хоть бы одним глазком взглянуть. Никто ж в Медведевке и не знал, как те самые самородки выглядят, про которые в приключенческих книжках пишут. Только Агафья держалась крепче любого партизана.
— Да нету ничего, — отмахивалась она, если кто ненароком заводил разговор. — Жили, как все живут. Егор на лесоповале работал. Я в той же конторе учётчицей числилась. Зарабатывали, конечно, неплохо, тут и спору нет. В Сибири в советское время заработать можно было. Там все жили справно. Четверых детей подняли, в люди вывели. А как Егора не стало, да дети разлетелись кто куда, я и вернулась назад, на родину. А дальше вы и сами всё знаете. В сельсовете потом работала немного, а теперь вот пенсию получаю.
И ведь не придерёшься. Всё правда. И всё разумно объяснимо. А золотого запаса никто так и не видал. Может, в Сибири и остались те, кто мог бы приоткрыть завесу тайны, только кому охота тащиться за тридевять земель за этими знаниями?
Пока Агафья была помоложе, жила как все: огород сажала, поросёнка держала, козочек. Хотя, казалось бы, особой нужды в этом и не было — дети не особо навещали, — но так уж было заведено. Теперь же, когда Агафье перевалило далеко за девяносто, конечно, с таким хозяйством она уже не справлялась. Огород соседям в аренду отдала за небольшую часть урожая, а из живности только кур и оставила.
И ещё одно обстоятельство не давало покоя медведевским: где же её дети? Что же они мать-старуху не поддерживают? Деньгами бы помогли, дом бы подправили, он ведь совсем ветхий. Сама Агафья говорила: четверо их, три сына и дочка, и внуки имеются. Только вот в Медведевке ни одного из них отродясь не видели. У многих, конечно, дети по городам разъехались, но к родителям всё же наведываются, помогают, внуков на лето привозят. А к Агафье — никто и никогда. И это тоже казалось подозрительным. Сама же она о детях ни одного плохого слова не говорила, наоборот, только хорошее: и красавцы они у неё, и умницы, и при деле хорошем. Рассказывала, что старший, Данилой, кажется, звать, остался там, в Сибири. Там, говорит, дела много, если руки приложить — жить можно припеваючи. Дочка в город какой-то замуж вышла, за человека обеспеченного. А младшие сыновья тоже хорошо устроились, не приезжают, потому что у них своих забот полно, да и дорога неблизкая.
В общем, управлялась баба Агафья потихоньку сама, насколько сил хватало. Да и находились добрые люди, которые помогали. Например, Ваня Воронцов с женой Наташей.
Когда тебе без малого сто лет, лечиться подорожником да травяными чаями уже не будешь. Это тем помогает, у кого и так здоровье — хоть косой коси. А у бабки Агафьи и спину прихватывало регулярно, и мушки перед глазами летали, и голова кружилась, давление скакало. Потому она без Наташи Воронцовой и обходиться не могла. Наташа работала медсестрой в местном фельдшерско-акушерском пункте.
Конечно, называть её Наташей для женщины, которой уже под тридцатник и которая замужем шесть лет, было как-то несолидно. Для всех она была Наталья, и только для древней Агафьи она так и оставалась Наташей — за внучку сходила. Работы в ФАПе было не сказать чтоб много, потому что с серьёзными случаями в Медведевке не мешкали — сразу везли в соседнее большое село Дмитровку, где была настоящая поликлиника, пусть и не городская, но с врачами и кабинетами. Так что Наташа в основном таблетки выдавала да прививки по графику ставила, изредка — уколы или капельницу кому посерьёзней. А ещё она регулярно швы накладывала: и дети, и мужики в Медведевке были большие мастера до бытового и производственного травматизма.
А потом как-то зашёл в ФАП Ваня Воронцов с типичной мужицкой проблемой — длиннющим порезом на руке, умудрился рубанком полоснуть. Наташа кинулась рану зашивать, а Ваня, чтоб не смущать девушку, терпел и молчал, только изредка сквозь зубы шипел. И так он ей этим своим терпением и спокойствием приглянулся. А Ваня — парень хороший: рукастый, работящий, добродушный, для каждого у него и слово, и дело найдётся. Да и собой ничего, симпатичный. Наташа ему тоже приглянулась. Стал он за ней ухаживать, и она его оценила. Поженились и зажили душа в душу, вот уже шесть лет. Для Медведевки Наташа почти своей стала, ведь Ваню-то тут с пелёнок помнили.
Но муж мужем, а всё равно хотелось Наташе иметь рядом ещё кого-то близкого, родственную душу. Возможно, в Агафье, такой же одинокой и самодостаточной, Наташа нашла что-то родное, ту самую мудрую старуху, которой ей всегда не хватало. Баба Агафья же сразу к ней по-доброму отнеслась, душевно. Вот Наташа к ней и прикипела. Стала забегать и без медицинского повода: просто помочь по мелочи или словом перемолвиться. Ваня только поддерживал. Он и сам старушке регулярно помогал: то дров привезёт, то в городе по её просьбе что купит, то забор подправит или крышу подлатает. Ваня водителем работал, но на все руки был мастер.
В отличие от большинства здешних бабушек, Агафья была неравнодушна к чтению, а вот телевизор, сломавшийся много лет назад, так и остался стоять в углу немым напоминанием о прошлом — ни починить, ни заменить она его так и не удосужилась. Читала она, понятное дело, не какую-то серьёзную литературу, а то, что попроще: любовные романы, детективы, приключенческие истории. Книги она любила и раньше постоянно брала в библиотеке, пока та не закрылась, да и дома у неё хранился свой небольшой запас. Правда, с годами зрение у старушки совсем испортилось, а заказывать дорогие очки по индивидуальной рецептуре она не могла — или просто говорила, что не может, — и тогда на помощь пришли те же Наташа с Ваней, чтобы любимое занятие не пришлось оставить. Наташа нашла в интернете специальную лупу для чтения, большую, размером со страницу школьной тетради. У нас в деревне таких не водилось, но это не стало препятствием: Ваня по работе регулярно мотался в город, так что без труда забрал заказанное. Баба Агафья потом Ваню нахваливала на все лады, слов благодарности не скупилась.
Наташа всегда с интересом слушала рассказы старушки о прежних временах, о её покойном муже Егоре и о детях, которые разъехались кто куда и теперь почти не давали о себе знать. Ей очень нравился тот старомодный, какой-то особенный уют, что царил в этом скромном домике: выцветшие от времени вышитые салфеточки и полотенца, покрывало с кружевным подзором на высокой перине, старый сервант, в котором красовался фарфоровый сервиз с китайскими драконами — видимо, берегли для особого случая. Агафья, в свою очередь, позволяла Наташе изливать душу, жаловаться на самое больное — на то, что у них с Ваней до сих пор нет детей, — и утешала её не пустыми выдумками, а житейской мудростью:
— Знаешь, Наташенька, бывает ведь, что долго детки не приходят, а потом вдруг — на тебе, получаются. Сами собой, без всякого лечения. Вы с Ваней погодите ещё маленько, глядишь, и сладится. А если нет, так потом в город съездите, в хорошую клинику, там помогут. Я даже слышала, что сейчас такое лечат и частенько вылечивают.
Так и повелось: пришлая медсестричка стала для Агафьи кем-то вроде приёмной внучки, а баба Агафья для Наташи — почти родной бабушкой. Обеим это было в радость, ведь когда рядом есть неравнодушный человек, и жить легче, и на душе веселее. Но одно обстоятельство продолжало тревожить Наташу: то, что дети совсем забыли старуху. Конечно, можно многое понять — у всех свои заботы, живут далеко, за тысячу вёрст не наездишься. И бабушку к себе забирать они вряд ли собираются, да и сама Агафья из родительского дома ни за что не поедет. Но чтобы за несколько лет ни разу никто не наведался? И деньгами, похоже, не помогают — во всяком случае, бабуля никогда не обмолвилась о переводах от родни. Ведь детей-то четверо, внуки уже взрослые, должны же понимать, что бабушка совсем старенькая, ей помощь нужна. Неужели им всё равно, выживает она там одна или нет? Но факт оставался фактом: ни слуху, ни духу от них не было. Наташа даже ни разу не заставала Агафью разговаривающей по телефону с кем-то из родственников. Хотя телефон у неё имелся — старый, с большими кнопками, Ваня свой отдал, специально для пожилых людей.
— Дела у них, Наташенька, — говорила Агафья, — заботы, хлопоты, сам знаешь, как в жизни бывает.
Но для Наташи это не становилось объяснением.
А время шло, и возраст брал своё. Как ни крепилась баба Агафья, как ни старалась сохранять ясность ума и бодрость духа, тело заметно сдавало. И однажды она сдалась окончательно. Протянула Наташе тонкий конверт и записку — на ней по-стариковски крупными, но ещё твёрдыми, удивительно чёткими буквами был выведен адрес.
— Не откажите, милые, съездите вот по этому адресу вместе с Ваней, — попросила она. — Там Митя живёт, второй мой сынок. Расскажите ему про меня: мол, совсем плоха мать стала, еле ноги таскает. И пакетик вот этот передайте, в помощь ему.
Услышав про «помощь» Мите, Ваня, когда они остались одни, высказался в том смысле, что помощь тут явно не в ту сторону направлена. И Наташа даже не попыталась его одёрнуть за резкость — действительно, кто кому должен помогать? Однако бабушкину просьбу они решили выполнить. В ближайшую субботу собрались и поехали вдвоём.
— Одну я тебя туда не пущу, — твёрдо заявил Ваня. — Чёрт его знает, что там за Митя объявится.
Наташа и не возражала — с мужем спокойнее.
Для такой поездки Ваня выкатил из гаража свою старую «Волгу» — дедову, одной из первых моделей, которая держалась на честном слове, Ваниных золотых руках и, кажется, простой деревенской молитве. На новую машину они давно копили, но до нужной суммы было ещё далеко, как до луны пешком.
Дом, где жил Митя, оказался старым, но когда-то, видимо, считался престижным: большой двор, в подъездах всего по нескольку квартир — значит, просторные. Везде металлические двери с домофонами, всё чин по чину. Во дворе — сплошь недешёвые иномарки. Наташа с Ваней нашли нужную кнопку, позвонили. Ответил женский голос, манерный и явно слишком молодой, чтобы принадлежать жене Дмитрия. Пришлось долго объяснять, кто они и зачем, но в конце концов дверь открылась.
Квартира на четвёртом этаже, трёхкомнатная, произвела странное впечатление. Вроде бы и обставлена богато, и ремонт сделан непростой, но всё выглядело каким-то неухоженным, несвежим, словно здесь давно не жили по-настоящему. Хотя вещи не запылились, и прибрано было чисто. Но Наташа с Ваней пришли не мебель оценивать, а к людям.
Митю они так и не увидели. Им сообщили, что он на службе. Как выяснилось, служба эта была в местной администрации — у них там, видно, и суббота не всегда выходной, — но не на самом верху, а так, при должности, которую в выходной дёргать не станут. Встречали гостей его жена, сын и невестка.
Жена Мити, Светлана, оказалась женщиной предпенсионного возраста, довольно полной, одетой в модный домашний костюм из плюша. Она сразу же дала понять, что у неё собственное дело, и вообще она занятой человек, хотя, судя по тому, как она рассиживалась дома, дело было не слишком хлопотное. «Настоящие деловые люди, — подумала Наташа, — и в выходные не отдыхают, а эта вон — только и делает, что перекусывает на кухне».
Продолжение :