Люда ненавидела скрип. Этот мерзкий звук, от которого, казалось, вибрировал воздух в маленькой комнате. За окном, на уровне третьего этажа, старая липа скреблась веткой по стене дома. Ветер — Люда это прекрасно понимала умом — раскачивал дерево, и ветка царапала стену. Но когда в комнате царила абсолютная, непроглядная тьма, разум отключался, уступая место животному ужасу.
— Скри-и-ип... — тянулось за окном.
Люда лежала под тонким байковым одеялом, свернувшись калачиком и вцепившись в край подушки, чтобы не закричать. Бабушка велела спать. Спать! Как будто это возможно, когда сердце колотится, а каждая мышца напряжена. Неделя, как они с братом живут у бабушки Зои, а привыкнуть к этой комнате невозможно. Особенно к темноте. Дома, в их старой квартире, никогда не было так темно. Там всегда горел ночник в коридоре, свет из которого падал в комнату. А здесь — хоть глаз выколи. И эта бабушкина железобетонная привычка: «Шторы должны быть задернуты плотно!»
Скрип повторился, на этот раз громче, и ветка с противным скрежетом проехалась прямо по стеклу. Люда вздрогнула так, что едва не подпрыгнула на кровати. Дальше лежать было невозможно. Она вскочила и, не чуя под собой ног, вылетела в коридор.
В большой комнате, где спали бабушка Зоя и младший брат Люды, Костик, горел свет. Не яркий верхний, а маленький ночник на тумбочке. Бабушка не спала. Она сидела на краю кровати Костика и читала ему книжку. Люда на цыпочках прокралась к двери и замерла на пороге, боясь дышать.
— …и тогда Робинзон понял, что на необитаемом острове он не один, — негромко, с выражением читала бабушка Зоя. Костик слушал, затаив дыхание, на его лице, освещенном мягким светом, читались восторг и спокойствие.
Люда сделала еще один шаг и бесшумно опустилась на стоящее у двери кресло. Ей было тепло и почти хорошо от одного только вида этого мирного света и звука бабушкиного голоса.
Бабушка Зоя подняла глаза от книги и, заметив внучку, нахмурила густые, еще не тронутые сединой брови.
— А это еще что такое? — голос её, только что мягкий и певучий, стал жестким и сухим. — Почему не спишь? А ну, марш в кровать!
— Бабушка Зоя, — голос Люды дрогнул, — мне там очень страшно. Там ветка скрипит… так жутко… Можно я тут лягу? На кресле посижу?
— На кресле! — фыркнула бабушка. — Выдумала тоже! У каждого ребенка должна быть своя кровать и своя комната. Тебе отдельную комнату выделили, лучшую, между прочим, а ты нос воротишь. Страшно ей!
— А может, она со мной ляжет? — подал голос Костик. — Ба, ну пусть, она же боится.
— И не думай даже! — отрезала бабушка Зоя. — Ты что, маленький? Восемь лет уже! А ей двенадцать. Разнополым детям вместе спать нельзя. И не выдумывай, Костик. А ты, Людмила, марш в кровать. И шторы не вздумай открывать!
Люда медленно сползла с кресла. Ей хотелось провалиться сквозь землю. Хотелось спросить: «Бабушка, а почему ты читаешь только Костику? Почему меня ты не позвала? Я бы тоже послушала». Но она уже знала ответ. Знала наизусть. Ответ всегда был один.
— Потому что он маленький!
И плевать, что разница у них всего четыре года. И что когда они приезжали к бабушке раньше, с мамой и папой, она относилась к ним одинаково — ровно, без лишних сантиментов. Мама всегда говорила: «Вы на бабушку не обижайтесь. Она у нас человек такой, сдержанный. Она и меня никогда не обнимала. Просто такой характер».
Но сейчас Люда видела другую бабушку. Бабушку, которая нежно поправляет Костику одеяло, которая гладит его по голове и даже, кажется, чмокает в макушку перед сном. А с ней... с ней бабушка стала обращаться еще хуже, чем раньше.
Сначала эту маленькую комнату бабушка Зоя предлагала Костику.
— Он мальчик, младшенький, ему личное пространство нужно, — заявила она.
Но Костик наотрез отказался там спать. Он расплакался, сказал, что боится темноты и скрипа. И бабушка тут же сдалась, забрала его к себе. А то, что Люда боится — это бабушку не волновало. Напротив, любые жалобы внучки встречали только жесткий отпор.
А ведь психолог, та добрая тетенька с грустными глазами, которая приходила к ним после похорон, говорила бабушке: «Девочка пережила сильнейший шок. Ей сейчас нужно особое внимание, поддержка. Ночные страхи — это нормально».
Потому что это Люда была там. Она ВСЕ видела!
Тот день девочка помнила не просто в деталях — она жила в нем каждую ночь, словно прокручивая пленку заново.
В то утро у неё разболелся зуб. Ноющая боль не давала покоя. Папа, мама и маленький Костик были веселы, пили чай с бутербродами, а Люда сидела с кислой миной, держась за щеку.
— Ну чего ты кривишься? — спросил папа. — Терпи, после школы к врачу сходим.
— Я не дотерплю, — ныла Люда. — Очень больно. Я в школе вообще учиться не смогу.
— Ладно, — махнул рукой папа. — Поехали сейчас. Съездим в платную клинику, там без записи принимают.
— В платной взрослые, а детей нет, — вздохнула мама. — Надо в районную ехать, в детскую. Там и стоматология детская есть, и народу меньше.
Так и решили. Сначала завезли Костика в школу. Потом папа вырулил на трассу. Люда сидела сзади, хлюпала носом и злилась на зуб. Папа нервничал из-за пробок, мама его успокаивала. На полпути Люда захотела в туалет.
— Мам, я больше не могу, — заерзала она.
— Останови где-нибудь, — попросила мама папу. — Вон, у лесополосы. Пусть сбегает.
Папа прижался к обочине. Люда выскочила из машины, скатилась по невысокому откосу и скрылась в кустах. Было холодно, трава мокрая, она спешила. Сделав свои дела, она уже собиралась вылезать, как вдруг услышала звук. Страшный, нарастающий гул мотора, визг тормозов...
Она замерла. Выглянула из кустов.
Фура, огромная, как многоэтажный дом, вылетела на встречную полосу. Её мотало из стороны в сторону. Водитель, как потом скажут, потерял сознание за рулем. Их белая мамина «Лада», стоящая на обочине, показалась Люде в этот момент игрушечной. Фура вильнула в последний раз, и игрушечная машинка просто исчезла. Смялась, как пустая консервная банка, которую протащили под днищем по асфальту.
Люда не кричала, она не могла. Она просто стояла, вжавшись спиной в мокрый ствол дерева, и смотрела. Смотрела, как останавливаются другие машины, как бегут люди, как кто-то кричит в телефон. Она не знала, сколько прошло времени. Может, минута, может, час.
Её нашла какая-то женщина.
— Девочка! Девочка, ты оттуда? — она трясла Люду за плечи.
Люда смотрела на неё и не могла вымолвить ни слова. В голове была вата, а в ушах до сих пор стоял этот скрежет — скрежет сминаемого металла. Точно такой же, как скрежет ветки по стеклу в бабушкиной комнате.
Потом была больница, психолог, расспросы, а потом их с Костиком привезли к бабушке Зое. Костик рыдал несколько дней подряд. Он не видел, он только знал, что мамы и папы больше нет. Бабушка носилась с ним, как курица с яйцом, прижимала к себе, укачивала, как маленького. А Люда не могла плакать. Внутри у неё будто захлопнулась тяжелая железная дверь. Она ходила молча, со стылыми глазами, и слушала этот скрежет. Днём — в голове, ночью — за окном.
— Ты чего это бесчувственная такая? — накинулась на неё бабушка на третий день. — Вон, брат убивается, а тебе хоть бы хны! Из-за твоего зуба все и случилось. Понесло же их в стоматологию! Сидели бы дома, живы были бы. Барыня, видите ли, зуб у неё заболел!
Эти слова врезались в Люду, как осколки. Она и сама думала об этом каждую секунду.
Это я виновата. Я. Если бы я не ныла, если бы потерпела, если бы не попросилась в туалет... Мы бы не остановились. Фура бы проехала мимо. Мама и папа были бы живы.
Зуб, кстати, прошел в тот же день. Больше никогда не болел. Как отрезало.
Так и потекли годы. Бабушка Зоя и не смягчилась к Люде. Костик оставался для нее «любименьким», «младшеньким», а Люда превратилась в прислугу. «Подмети, вытри пыль, сходи в магазин, картошку почисть, Костику форму погладь». Список обязанностей внучки был бесконечен. Люда была сыта, обута, одета, ходила в школу. Чего еще надо?
— Ты должна заботиться о брате! — был главный аргумент бабушки. — Он младше!
Младше на четыре года. Но когда Костику было двенадцать, а Люде шестнадцать, он уже вовсю пользовался своим привилегированным положением.
— Людка, дневник за меня заполни, — скомандовал он однажды, бросив на стол ранец. — А то бабуля ругается, что у меня почерк куриный.
— Сам заполняй, — ответила Люда, которая только что вернулась из магазина с тяжелыми сумками. — У меня своих уроков полно.
Из кухни тут же выплыла бабушка Зоя.
— Людмила, помоги брату. Тебе трудно, что ли? У него и правда почерк плохой, учительница жалуется. А ты у нас отличница, рука набита.
— Бабушка, я ещё ужин должна готовить! — пыталась возражать Люда. — Ты же сама велела суп сварить.
— Ничего, суп подождет. Не перетрудишься, — отрезала бабушка. — Ты вообще должна ему помогать. Это из-за тебя мы все тут... — она не договорила, но и так было понятно.
— Да, из-за тебя, — подхватил Костик, довольно скалясь. Он уже прекрасно усвоил, как работает этот рычаг.
Люда сжимала зубы, проглатывала комок в горле и садилась заполнять дневник. Чувство вины было ее постоянным спутником, ее кандалами. Бабушка умело ими пользовалась.
Шли годы. Люда взрослела, и тяжелая обида внутри неё росла. В семнадцать лет она впервые попыталась дать сдачи.
— Знаешь что, бабушка? Хватит! — выкрикнула она однажды. — Хватит меня этим шантажировать! Мне было одиннадцать лет, у меня болел зуб! Я что, должна была молчать? Скажи, что я должна сделать, чтобы ты перестала меня ненавидеть?
Бабушка Зоя оторопело на неё посмотрела, потом её лицо исказилось.
— Ах ты, дрянь неблагодарная! — голос её зазвенел от злости. — Я тебя, сироту, приютила, вырастила, а она мне тут права качает! Выросла, значит? Ну так слушай. Тебе через год восемнадцать. В твоем техникуме общежитие есть? Вот и вали туда. Пенсию по потере кормильца будешь сама получать. А я для тебя больше ничего не обязана делать. Все! Свободна!
И Люда ушла. Жить в общежитии было тяжело, но странным образом — свободно. Никто не тыкал её носом в прошлое. Она выучилась на бухгалтера, пошла работать. Снимала крошечную комнату, денег едва хватало, но она была счастлива хотя бы тем, что никто не командует.
Первое время Люда пыталась поддерживать отношения с бабушкой и братом. Приезжала на праздники, покупала подарки. Её встречали прохладно, расспросами не утруждали. Костик вырос в избалованного, ленивого парня, который жил с бабушкой до двадцати трех лет, пока не собрался жениться. На его свадьбу Люду позвали, чему она удивилась, но пошла.
С личной жизнью у Люды не складывалось. Замкнутая, вечно настороженная, она не вызывала у парней желания сближаться. А у Костика жизнь катилась по накатанной: родился сын, потом еще один. Люду иногда звали понянчиться с племянниками. Она любила этих малышей, но чувствовала себя в доме брата чужой. Жена Костика, Наташа, смотрела на неё свысока, как на бедную родственницу.
И вот, когда младшему племяннику исполнилось три года, бабушка Зоя совершила «акт невиданной щедрости». Она купила Костику и Наташе квартиру. Трёшку в новостройке.
— Все свои сбережения на это пустила, — объявила бабушка за семейным ужином. Костик сиял, Наташа подобострастно заглядывала бабушке в рот.
Люда, которую позвали на этот ужин, молча смотрела в свою тарелку. Обида подкатывала к горлу едкой волной. Конечно. Квартира — Костику. А она, Люда, так и будет мыкаться по съемным углам.
Бабушка Зоя перехватила её взгляд.
— Чего смотришь, Людмила? — жестко спросила она. — Костику семью кормить надо. Ему нужнее. Но не бойся, я тебя тоже не обижу. Я свою квартиру тебе завещаю.
У Люды отвисла челюсть. Это было настолько неожиданно, что она не сразу поверила. Но бабушка говорила серьезно. Сказала и отвернулась, давая понять, что разговор окончен.
Вскоре выяснилось, почему бабушка Зоя стала такой «щедрой». У неё обнаружили тяжелую болезнь и ей нужен был уход. Женщина позвонила Люде.
— Приезжай, — сказала она в трубку сухо, как всегда. — За мной присмотреть надо. У Костика семья, у них свои заботы. Ты свободна.
Люда могла бы отказаться. Могла бы вспомнить все годы унижений, все тычки, все обвинения. Но она приехала. Потому что это была бабушка. Потому что больше никого не осталось. Потому что мама бы её не поняла, если бы она бросила родного человека.
Несколько месяцев Люда жила у бабушки, ухаживала за ней, готовила, убирала, доставала лекарства, сидела у постели. Бабушка Зоя молчала. Иногда, сквозь зубы, благодарила. Иногда просто смотрела на неё странным взглядом. Люда не знала, что в этом взгляде: раскаяние или всё та же глухая неприязнь.
Зои Михайловны не стало через полгода. Завещание вскрыли, и единственной наследницей квартиры была Людмила. Костик, присутствовавший при этом, скривился, но смолчал.
— Ну что ж, сеструха, — сказал он, когда они вышли от нотариуса. — Бабка, видать, решила, что так справедливо. Мне квартиру купила, тебе свою отписала. Теперь похоронами занимайся. У нас денег в обрез, сама понимаешь.
Люда понимала. Она не ждала от брата помощи. Она взяла кредит, чтобы организовать достойные похороны. На кладбище она плакала навзрыд — впервые за многие годы. Плакала по маме, по папе, по бабушке, по своей искалеченной жизни. Костик стоял рядом серьезный.
— Я поставлю ей памятник, — пообещала Люда, глядя на свежий холмик. — Хороший, мраморный. Как только земля осядет.
Костик кивнул и быстро ушел. А через месяц после похорон начался кошмар.
Сначала пришло письмо из банка. Огромный кредит, взятый под залог квартиры. Квартира, которую унаследовала Люда, была заложена.
Потом нагрянули коллекторы. Оказалось, бабушка Зоя должна была не только банку, но и трем микрофинансовым организациям. Долги висели на Люде, как на наследнице.
Она кинулась к брату.
— Ты знал? — кричала она, стоя в прихожей его трёшки. — Знал, что квартира в залоге? Знал, что она столько должна?
Костик стоял, переминаясь с ноги на ногу, и отводил глаза.
— Ну, знал, — буркнул он. — Бабушка сказала, что возьмет кредит на мою квартиру. Я что, должен был её отговаривать? Это её решение было.
— А то, что квартиру у меня отберут, ты тоже знал? — голос Люды сорвался на визг. — И всё равно заставил меня на похороны влезть в долги! Ты как мог, Костик?! Как ты вообще мог со мной так поступить?!
— Слышь, не ори! — огрызнулся брат, в котором вдруг проснулась злость. — Ты мне тут истерики не закатывай! Детей разбудишь. Я тебе ничего не должен. Бабка тебе квартиру оставила, вот и разбирайся с её проблемами. А я здесь вообще ни при чем.
Люда смотрела на него и не узнавала. Перед ней стоял чужой, равнодушный мужчина. Маленький Костик, которого она когда-то защищала во дворе, за которого носила портфель, которого жалела, исчез навсегда.
— Ничего себе, ни при чем, — прошептала она. — Костик, мы же родные...
— Родные, — криво усмехнулся он. — Ладно, иди. И больше не приходи.
Дверь захлопнулась перед её носом.
Через полгода суд забрал у Люды квартиру. Коллекторы продолжали названивать. Она продала все, что у неё было, чтобы рассчитаться с микрофинансовыми организациями. Осталась с огромным долгом перед банком, без жилья и с разбитым сердцем. Она решила уехать из города, затеряться, начать все сначала. Перед отъездом пришла на кладбище.
Стояла поздняя осень. Голые ветки деревьев чернели на фоне серого неба. Люда смотрела на простой деревянный крест с фотографией бабушки Зои.
— Ну вот, бабушка, — тихо сказала она. — Нет у тебя памятника и не будет. Костик не поставит, а я не могу. Спасибо тебе за квартиру, спасибо за наследство. За всё спасибо.
Она постояла еще немного, развернулась и пошла к воротам. На душе было пусто и холодно, как в той маленькой комнате, где она когда-то так боялась скрипа ветки. Скрипа она больше не боялась. Страшнее скрипа была человеческая жестокость.
Люда уехала в другой город, далеко, почти за тысячу километров. Устроилась на работу по специальности, сняла крошечную студию на окраине. Жизнь вошла в унылую колею: работа-дом, дом-работа. Она ни с кем не сближалась, никому не открывалась. В свои двадцать восемь она чувствовала себя глубокой старухой.
Через год раздался звонок.
— Алло, Люд? — голос в трубке был неуверенный. — Это... это Костик.
Она хотела бросить трубку. Сердце застучало от злости и боли.
— Чего тебе? — спросила она холодно.
— Люда, не вешай трубку, — заторопился он. — Пожалуйста. Я... я в больнице. Очень болен. Диагноз... ну, неважно. Мне нужна операция, а Наташка... она ушла. Уехала к матери. Сказала, что такая жизнь не для неё. Что ей больной муж не нужен.
В голосе Костика слышались слёзы.
— Люда, я умираю. И детей моих... твоих племянников... их могут в детдом забрать. Наташка их бросила, отказную написала. Я не знаю, что делать. Ты одна у меня осталась. Прости меня, если можешь. За всё прости. Я дурак был. Бабушка меня таким сделала, а я и рад был. Но ты... ты всегда была хорошая. Пожалуйста, приедь.
Люда слушала и чувствовала, как внутри неё что-то тает. Тот холод, которым она обложила своё сердце, дал трещину. Она вспомнила маленького Костика, который заступался за неё перед бабушкой, который предлагал: «Пусть она со мной ляжет». Где-то там, глубоко, этот мальчик всё ещё жил.
Она молчала долго. Костик шумно дышал в трубку.
— Люд... ты меня слышишь? Прости... прости меня...
— Диктуй адрес больницы, — глухо сказала Люда. — Я приеду.
Через два дня она была в городе. Костик лежал в обычной районной больнице, бледный, осунувшийся, страшно похудевший. Увидев сестру, он заплакал, как ребенок. Люда села на стул рядом с койкой и взяла его за руку.
— Лежи, дурак, — сказала она. — Лечись. Потом разбираться будем, кто кого и за что простил.
Операция была дорогой. Люда продала недавно приобретенную машину, взяла ещё один кредит. Она забрала племянников из приюта, пока Костик был в больнице. Мальчишки перепуганные, жались к ней, как к родной. Она сняла квартиру, возила их в садик и школу, готовила им, читала на ночь книжки. И впервые за многие годы по ночам не слышала скрипа. В её новой жизни не было места страху.
Костик выкарабкался. Операция прошла успешно, но восстановление было долгим. Он жил с Людой, помогал с детьми, учился заново ходить. Они почти не говорили о прошлом. Иногда Костик, глядя, как Люда возится с его сыновьями, вдруг начинал плакать.
— Прости... — шептал он.
— Замолчи, — обрывала его Люда. — Живи давай. Детей расти.
Как-то вечером, когда мальчишки уже спали, они сидели на одном диване и смотрели телевизор. За окном завывал ветер, раскачивая старый тополь. Ветка скребла по стеклу. Люда вздрогнула, но тут же улыбнулась.
— Скрипит, — сказала она. — Прямо как тогда, у бабушки.
Костик посмотрел на неё, и в глазах его стояла такая мука, что Люда пожалела о своих словах.
— Знаешь, — вдруг сказал он тихо. — Я ведь тоже не спал тогда. Слышал этот скрип и думал о тебе. О том, как тебе страшно одной. Но я был маленький и эгоистичный. Я радовался, что не я там, а ты. Прости меня за это.
Люда помолчала.
— А я до сих пор его слышу, — призналась она. — Тот скрежет. Когда машину смяло. Он во мне навсегда. Но знаешь... когда я слышу этот скрип за окном, я теперь думаю не о фуре. Я думаю о том, что я не одна.
Костик протянул руку и накрыл её ладонь своей.
— Ты не одна, Люда. Я здесь. Мы здесь. И мы никогда тебя не бросим. Обещаю.
За окном скрипела ветка, но в комнате было тепло. А на следующий день они поедут на кладбище — к бабушке Зое. Поставят наконец памятник, о котором Люда когда-то мечтала. И пусть бабушка была не права, пусть она наломала дров, они простят её. Так же, как простили друг друга.