Болота те, что подле Усть-Цильмы раскинулись, не зря Океаном величают. Края им нет и конца, зыбь там бездонная, а кочки аки волны застывшие. Летом там мошка очи выедает, а в ноябре — туманы такие, что ангела небесного не разглядишь. Но в зиму нынешнюю Океан-болото заговорил в голос дурной, нелюдской. Сперва пропал учетчик с верховьев — мужик тертый, к тундре привычный. А следом — двое заезжих из дальних градов, что на повозке железной, вездеходной, за промыслом гнались. Повозку ту у самой кромки трясины нашли: дверцы настежь, мотор остыл, а в нутре — тишина гробовая.
Старый егерь Семен Матвеич, коего усть-цилёма звали просто дед Матвей, зрел след на тонком ледке, что зеркало болотное затянуло. След тот был недобрый, смутный. Вроде и человечья стопа, пятка кряжистая, перст в сторону смотрит. Да только шаг у того «человека» был саженный, хищный. Не бредет так путник усталый, не ищет тропы. Так хозяин по своим подворьям кружит, добычу чуя.
— Не зверь это, барин-начальник, — молвил Матвеич, не оборачиваясь к оперу молодому, что из самого Сыктывкара в эти пустоши заслан был. Опер тот в броне своей диковинной задыхался, аки конь на переправе, ноги в торфяной жиже вязли. — Медведь в Океане сейчас в берлоге спит, лапу сосет. А этот… этот плоть со сродника своего ножом вострым срезает, да косточки в узел вяжет.
Взглянул капитан Андрей на то, что в камышах от учетчика осталось, да и бел лицом стал, аки полотно.
— Деды сказывали, — зашептал Матвеич, двустволку свою верную переламывая, — что в годы лихолетья, когда по Океану скидывали беглых с этапов, один инок расстрига в топях затаился. Семью его в остроге загубили, а он в болота ушел, с лешим побратался. Выжил он один среди мхов да морошки. Понимаешь ли, голубчик, чем он утробу свою тешил, покуда лед на затонах не встал?
Андрей молчал, ровно немой. Тошно ему было. Океан кругом стоял не пустошью, а сонмом глаз немигающих, что из каждого тумана за ними присматривали.
Ловушка на зыби
Умыслили они лиходея того на живую приманку взять. Матвеич ведал: людоед сей в Океане — аки царь в палатах. Страха пред огнем не имеет, токмо голод его к людям гонит.
Развели они костер на островке сухом, где сосны кривые в небо тычут. Дым пошел густой, поплыл дух жареного сажища по мхам промерзшим. Андрей в старой рыцкой избушке заперся, дланями дрожащими самострел сжимает. А Матвеич «в секрет» ушел — за кочку высокую спрятался, маскхалатом белым укрылся, ровно сугроб.
Минул час, другой. Полночь над Океаном воцарилась.
Тишина на болотах — аки саван. Вдруг смолк ветер, мороз приударил. Слышит Андрей — всплеск легкий, будто выдра на берег вышла. А следом — дыхание тяжкое, хриплое, прямо у самого окошка затянутого слюдой.
— Выходи, ягодка... — проскрежетал глас из тьмы. Не человечий то был звук, а будто камни в жерновах трутся. — Чую жизнь твою горячую. Океан просит поделиться...
Не выдержал Андрей. Вскинул пистоль да всю обойму в дверь и всадил. Грохот над болотами разлетелся, эхо в тумане утонуло. В тот же миг дверь избушки в щепки разлетелась, аки береста сухая.
Схватка в тумане
В проеме тень встала. Старец страшный, ростом под два аршина, волосья седые куделью грязной по плечам, сам в шкуры оленьи, тиной пропахшие, обряжен. Лик — аки коряга мощеная, глаза горят зеленым болотным огнем. В руках рогатина, коей деды на медведя ходили, токмо на конце — полоса стальная, зазубренная.
Прыгнул старик, аки волк на ягненка. Андрей едва успел плечо подставить — вошло железо в плоть. Навалился отшельник, духом гнили и горького мха обдал. Зубы его, аки камни речные, у самого горла сомкнуться норовили.
— Еще один гость... в Океан на веки... — рычал старик.
Выстрел с островка грянул, аки гром небесный. Матвеич глаз не оплошал. Пуля двенадцатого калибра ударила супостата в грудь, отпрянул он от Андрея, кровь черная на белый снег брызнула. Старик взвыл, крутанулся на месте и, смерти не боясь, ринулся в туман — туда, где вспышка была.
Шел на звук, кочки топтал, израненный, аки зверь загнанный. Выстрелил Матвеич вдругорядь, да туман очи застил.
Сшиблись они в мелколесье. Пошла сеча глухая. Хруст костей, рык, мох под ногами в кашу взбит. Когда Андрей, шатаясь, из избы выбрался, всё уже кончено было.
Исход охоты
Матвеич на кочке сидел, пар изо рта столбом. Рукав разодран, но в деснице нож усть-цилемской работы крепко зажат, острие в землю смотрит. У ног его тать болотный затих. Смерть забрала то, что Океан многие годы хранил.
Лежал старик посреди болот, в небо серое взором вперившись. И диво — в очах его ярость угасла. Лишь покой наступил, какого на этих землях веками не видели.
— Знаешь ли, капитан, что он мне выдохнул, прежде чем душа его в топи канула? — тихо спросил Матвеич, глядя, как над болотом Океан робкая заря пробивается.
— Что же? — прошептал Андрей.
— Сказал: «Слава Богу... Океан замерз. Теперь и я засну».
Пришли поутру мужики с Усть-Цильмы на лыжах, да только тело старика уже в трясину потянуло — Океан своих не отдает. Парма да болота следы замели.
Матвеич долго на свой Крузак глядел, что на твердом берегу оставлен был. Машина умная, сильная, да только против вековой тьмы и в ней проку мало. Понял егерь: пока стоят на Руси болота Океаны, будет в них таиться то, что человечьему разуму не подвластно. И токмо душа чистая да воля крепкая могут из тех дебрей живым вывести. А лихо… оно в каждом из нас сидит, покуда голод его не разбудит.