Дождь здесь был иным. Он не падал с неба, а зависал в воздухе густой, зловонной дымкой, смешиваясь с испарениями от почвы. Воздух дрожал - не от грома, а от низкой, постоянной вибрации, исходившей от самого особняка. Он стоял, тёмный и безмолвный, но в его стенах теперь билось чужое, неровное сердце. В глубине сада, под сенью огромных, почерневших от скверны листьев, кипела работа. Если это можно было назвать работой. Генри Даллен - или то, что от него осталось - рыл землю. Не копал, а именно рвал её. Лопата в его руках была не инструментом, а продолжением яростного, бесцельного движения. Клинок вонзался в грязь с таким сильным хрустом, будто раскалывал камни. Он был одет в странный, архаичный доспех. Чёрные, будто поглощающие свет пластины, казалось, срослись с его некогда тучным телом, придав ему неестественную, хищную поджарость. Из узкой прорези шлема лился тусклый багровый отсвет. - Эх, Генри, Генри… - бормотал он, и голос звучал как наложение двух тонов: его собственного, искажён