Раньше я думала, что горе — это когда плачут. Когда рвут на себе волосы и падают в обморок на похоронах. Но оказалось, что горе — это когда в субботу утром ты просыпаешься и на автомате наливаешь кофе в две кружки. А потом стоишь с туркой в руке и смотришь на вторую кружку, такую же пустую, как вся квартира.
Это история про моего деда. Он умер не вдруг, а по-честному, по-настоящему: тяжело, долго, в больнице. Бабушка ухаживала за ним три года, а когда его не стало — она не упала в обморок. Она просто ушла на кухню и начала перебирать крупу. Перебрала гречку, рис, горох. Ей казалось, что если она остановится, то провалится в какую-то черную дыру.
Я приехала к ней через неделю. Думала, что увижу развалины, а увидела идеально чистый пол, блестящие окна и бабушку, которая вытирала пыль с фикуса. Она выглядела спокойной, собранной. Слишком спокойной.
— Ба, как ты? — спросила я, обнимая ее.
— Да нормально, доченька, — ответила она, глядя куда-то мимо меня. — Порядок надо наводить.
Я осталась на ночь. Проснулась в три часа от странного звука. В гостиной горел торшер. Бабушка сидела в дедовом кресле, накинув на плечи его старый, выцветший свитер. Она не плакала. Она просто сидела, поглаживая ручку кресла, и что-то шептала.
— Бабушка?
Она вздрогнула, обернулась, и тут я увидела ее глаза. Это было не горе. Это была растерянность ребенка, который потерялся в магазине.
— Знаешь, — сказала она тихо. — Я сорок пять лет засыпала и слушала, как он дышит. А сейчас просыпаюсь, а тишина так и давит на уши, так и давит...
Мы проговорили до рассвета. Не о смерти, а о жизни. О том, как он ворчал на ее суп, как тайком покупал ей тюльпаны на восьмое марта, как учил меня ловить рыбу и всегда говорил: «Соль в ухе — последняя, самая главная. Солить надо, когда уже снял с огня».
Через месяц я приехала снова. Бабушка возилась в огороде. Она похудела, но в движениях появилась какая-то новая, осторожная четкость.
— Я тут это... суп сварила. Уха. Заходи, попробуешь, — позвала она.
Я села за стол. Она поставила тарелку. Я попробовала.
— Ба, а соли мало, — сказала я.
Она улыбнулась одними уголками губ, глядя на пустое место во главе стола.
— Знаю, — ответила она. — Соль — она последняя. Я помню.