Она никогда не называла меня по имени.
За четырнадцать лет — ни разу. Не «Лена», не «Леночка», даже не «невестка». Просто «ты». «Ты не так режешь лук». «Ты опять опоздала». «Ты это не поймёшь».
Я сначала думала — характер. Потом думала — не любит. Потом перестала думать и просто научилась не ждать.
Муж говорил: «Она такая со всеми». Неправда. С его сестрой Ириной она была другая. Звонила сама, смеялась в трубку, на день рождения пекла её любимый морковный пирог. Мне на день рождения она однажды подарила набор для вышивания. Я не умею вышивать. Она знала.
Юбилей решили отмечать на даче. Семьдесят лет — дата серьёзная, Андрей хотел ресторан, свекровь отказалась категорически. «Дома лучше». Под домом она имела в виду дачу в Подмосковье — шесть соток, старый щитовой домик, яблони, которые она сажала ещё с мужем.
Мужа не стало восемь лет назад. Она до сих пор не переставила его кружку с полки.
Мы приехали в субботу утром. Я привезла салаты — три вида, всё сама, с вечера. Она заглянула в контейнеры, кивнула. Не сказала ничего. Я убрала в холодильник и пошла помогать накрывать.
Народу собралось человек двадцать. Подруги её, какие-то дальние родственники, соседи по даче. Все шумели, обнимались, пили за здоровье. Свекровь сидела во главе стола — прямая, в синем платье с брошкой, улыбалась гостям.
На меня почти не смотрела.
Я вышла на веранду часа через два. Голова гудела от разговоров, хотелось просто постоять тихо. На улице было хорошо — май, яблони цвели, запах такой, что даже дышать жалко, как будто потратишь.
За мной вышла Тамара Николаевна. Подруга свекрови, я её видела пару раз на каких-то праздниках. Маленькая, быстрая, с очень внимательными глазами.
Встала рядом. Помолчала немного.
Потом говорит:
— Ты обижаешься на Валентину?
Я не ожидала такого вопроса. Прямого, без подхода.
— Нет, — говорю. Автоматически.
Тамара Николаевна покачала головой.
— Обижаешься. Я вижу.
Я не стала спорить. Смотрела на яблони.
— Ты знаешь, как звали первую жену Андрея? — говорит она.
Я повернулась к ней.
— Какую первую жену?
Андрей был женат до меня. Это я знала. Они разошлись до того, как мы познакомились, детей не было, он рассказал сам — коротко, без подробностей. Я не спрашивала. Мало ли что было до.
Звали её Елена.
Тамара Николаевна произнесла это так спокойно, будто говорила о погоде. Елена. Они прожили вместе три года. Валентина её обожала. Говорила — моя дочка. Учила готовить, ездила с ней по магазинам, встречала после работы. Первый раз за всю жизнь у неё была дочь, которую она выбрала сама.
А потом Андрей ушёл.
Не она — он.
— Валентина тогда очень тяжело это пережила, — говорит Тамара. — Может, тяжелее, чем он сам. Они с Леной ещё года два перезванивались. Потом та замуж вышла, переехала, связь оборвалась.
Я молчала.
— А потом появилась ты, — говорит она. — Тоже Лена.
Тихо так сказала. Без осуждения.
Я смотрела на яблони и чувствовала, как что-то внутри — не то чтобы встаёт на место, нет. Скорее — перестаёт давить. Как будто четырнадцать лет я несла что-то тяжёлое, думала — это моё, а оно оказалось чужим.
Она не меня не любила.
Она боялась снова привязаться — и снова потерять.
Я вернулась за стол. Андрей что-то рассказывал, все смеялись, свекровь сидела и слушала. Я посмотрела на неё — по-другому, первый раз за четырнадцать лет по-другому.
Синее платье. Брошка в виде камеи — старая, наверное, ещё советская. Руки на столе сложены аккуратно. Она всегда так сидит — ровно, собранно. Я всегда думала — высокомерие. А может, просто привычка держаться.
Она почувствовала взгляд. Посмотрела на меня.
Мы так смотрели друг на друга секунды три, наверное. Может, четыре.
Она первая отвела глаза.
Когда гости разошлись и мы убирали со стола, я осталась с ней на кухне вдвоём. Андрей с племянником таскал стулья в сарай, остальные уже попрощались.
Мы мыли посуду. Она мыла, я вытирала. Молча.
Потом она говорит, не поворачиваясь:
— Салаты были хорошие.
Я чуть не выронила тарелку.
— Спасибо, — говорю.
Она кивнула. Продолжала мыть.
— Свёкла в шубе — ты сама додумалась запечь?
— Да. Вычитала где-то, попробовала.
— Интересно получилось, — говорит. — Я всегда варила. Не думала, что запечённая лучше выйдет.
Это был, наверное, самый длинный разговор о еде за четырнадцать лет. Вообще — самый длинный разговор.
Я стояла и вытирала тарелку, которую уже вытерла, и не знала, что делать с этим всем.
Перед отъездом она вышла нас провожать. Обняла Андрея. Потом повернулась ко мне.
Я не ожидала.
Она обняла меня — быстро, неловко, как человек, который давно не обнимал и немного забыл, как это делается. Пахло от неё духами — что-то старомодное, тяжёлое, «Красная Москва», кажется.
— Приезжайте, — говорит.
Обычное слово. Все говорят «приезжайте».
Но она смотрела на меня, когда говорила. Не на Андрея. На меня.
В машине Андрей спрашивает:
— Ну как тебе?
— Нормально, — говорю.
Он кивнул, включил музыку. За окном мелькали дачи, потом пошло шоссе, потом Москва стала затягивать своими огнями и пробками.
Я смотрела в окно и думала про кружку на полке. Про то, что она восемь лет не переставила её с места. Про Лену, которую она выбрала — и которую потеряла не потому, что та ушла, а потому что ушёл он. Про то, каково это — любить человека, которого тебе не оставили.
Про то, что она всё-таки обняла меня.
Неловко. Быстро. Пахнущую «Красной Москвой».
Андрей не знает про тот разговор на веранде. Я не рассказала. Не знаю — расскажу ли.
Может, это не его история. Может, это наша с ней.
Только наша.
