Утро на Северном флоте начинается всегда одинаково. Оно начинается с построения, на котором остатки здравого смысла окончательно выветриваются под свежим бризом.
Полярный день. Лето. Восемь ноль-ноль. Экипаж стратегического ракетоносца выстроен на пирсе. Лица суровы, выбриты. Некоторые пахнут одеколоном "Саша". Некоторые - перегаром. На пирсе стоят прибывшее с уютного берега офицеры и мичмана. Командир блистает ослепительно белой, девственной фуражкой. Рядом, надув щеки от осознания собственной идеологической мощи, перекатывается с пятки на носок корабельный замполит Гадюкин — человек, способный довести до суицида даже торпедный аппарат.
Дежурный по кораблю набирает в грудь воздух:
— На флаг и гюйс... Смирно! Флаг и гюйс — поднять!
И в эту самую секунду торжественного взмывания полотнищ тишину над заливом вспарывает металлический лязг. Щеколда боцманского ящика внутри ракетной палубы, откидывается. Из темных недр, с хриплым, инфернальным клекотом, над головой дежурного офицера вырывается Нечто Красное.
Оно тяжело идет на взлет. Аэродинамика нарушена, маховые перья слиплись, поэтому Нечто летит юзом, на бреющем полете, бешено перебирая в воздухе перепончатыми лапами. Траектория пролегает ровно над замершим строем.
Экипаж задирает головы и цепенеет. Над ядерным крейсером тяжело машет крыльями гигантский баклан. Но это не просто птица. На месте сочленения крыльев у баклана прорисованы белые полковничьи погоны. На самих крыльях жирной, аварийной красной краской горят серп и молот. Экипаж был готов поклясться, они видели как на вздутом, сытом птичьем брюхе печатными буквами читалось: «ГАДЮКИНДЪ».
Это был апофеоз военно-морского сюрреализма. Пернатый комиссар, теряя высоту, с размаху чиркнул слипшимся пузом по командирской фуражке, прошелся серпасто-молоткастым дождем по парадным тужуркам остолбеневших офицеров, издал вопль пикирующего бомбардировщика и грузно плюхнулся в свинцовую воду залива.
Строй возмущённо молчал. Неведомая птица ушарашила в сторону середины Губы Сайда. Только волны плескались о борт. Командир медленно снял фуражку, через которую теперь тянулась жирная кроваво-красная полоса. Настоящий замполит Гадюкин стоял багровый, как свежесваренный камчатский краб, судорожно хватая ртом воздух. То ли от возмущения, то ли от внезапного осознания своего тотемного животного.
Следствие было стремительным, как суд инквизиции. Старпом, с лицом, не предвещающим ничего, кроме братской могилы, пошел по красным лапчатым следам. Следы привели к боцманскому ящику. Внутри обнаружились пустые банки из-под аварийной краски и сурика, измазанные кисти и одно перо с куском нарисованного погона.
Как и положено на флоте, наступила глухая, железобетонная несознанка. Вахта превратилась в партизан на допросе в гестапо. Никто ничего не видел. Птица, видимо, сама проникла на режимный объект, вскрыла краску и нанесла на себя элементы офицерского отличия.
Но старпомовская логика резала без анестезии: кто ночью болтался на палубе? Верхняя вахта. Чья краска? Боцманская. Чье имя на брюхе? Политическое. Следовательно, виновны верхние вахтенные по факту присутствия, а боцман — по факту халатного хранения лакокрасочных материалов, повлекшего за собой идеологическую диверсию.
Приговор не обжаловался. Аж до самого Дня ВМФ, пока экипаж предавался "кобелированию", те двое верхних вахтенных что менялись ночью, и мрачный боцман висели на беседках за бортом. Вооруженные ведрами с кузбасс-лаком — этой черной, тягучей битумной смолой, — они методично закатывали в траурный цвет необъятные борта ракетоносца.
А ЧТО СЛУЧИЛОСЬ НА САМОМ ДЕЛЕ.
А ночью накануне разыгралась классическая ветхозаветная драма. Полярное солнце выжигало разум, а верхний вахтенный ловил с борта треску на самодур.
Когда жирная серебристая рыбина уже показалась над водой, с небес спикировал баклан. Этот пернатый гоп-стопщик нагло, с хирургической точностью снял улов прямо с крючка и нагло свалил в туман. Для матроса, отстоявшего на пронизывающем ветру четыре часа, это был казус белли.
Вахтенный закинул леску снова. Вторая треска пошла наверх, и пернатый рецидивист зашел на второй круг. Но жадность сгубила фраера: баклан разинул пасть и заглотил треску целиком. Вместе с блесной и кованым тройником. Резкая подсечка — и царь птиц рухнул на палубу военнопленным.
В этот исторический момент по трапу поднялся сменщик. Два матроса встали над распластанным террористом.
— Свернем шею? — деловито предложил сменщик.
— Убить — слишком просто, — зловеще процедил вахтенный, извлекая крючок. — Смерть не принесет ему позора. Мы сделаем из него наглядное пособие.
В воспаленном бессонницей мозгу замкнуло искусство и классовую ненависть. Ненависть звали Гадюкин. Вскрыв боцманскую шхеру, матросы достали дефицитную краску. Красить птицу целиком они не стали — это пошло. Они подошли к делу монументально.
Белилами на сочленении крыльев легли полковничьи погоны. Аварийным красным суриком на маховых перьях были выбиты серп и молот. А на сытом, набитом треской брюхе печатными буквами вывели фамилию любимого замполита.
Свежеиспеченного полковника, ошалевшего от запаха растворителя, затолкали в боцманский ящик на ракетной палубе и задраили на щеколду, чтобы краска схватилась до утра. Никто не рассчитывал, что птица решит выйти на парад точно под гимн...
Ну что, детектив сошелся! Сначала взрыв мозга на построении,
Но надо знать, флотская юриспруденция — штука византийская. Она соткана из негласных договоренностей, парадоксов и взаимоисключающих параграфов.
Официально — справедливость восторжествовала. Злодеи болтались на беседках за бортом, вдыхая токсичные пары кузбасс-лака и превращаясь в негров на плантации, а замполит Гадюкин ходил гоголем, упиваясь своей партийно-политической неприкосновенностью.
Но у этой медали была и обратная, глубоководная сторона.
Дело в том, что Гадюкин достал всех. До самых печенок. До нервного тика, изжоги и желания выйти в открытый космос без скафандра. И Командира крейсера этот политработник достал ничуть не меньше, чем замерзшего верхнего вахтенного. Но Командир — заложник системы, связанный Уставом и партийной этикой. Он не мог прямо перед строем обнять матроса, пожать ему измазанную суриком руку и сказать замполиту в лицо: «Товарищ капитан второго ранга, вы — дурак, и птица - ваше зеркало, идите-ка вы в гальюн ленинские комнаты проверять!. Не мог. Субординация и заветы КПСС не позволяют.
Поэтому Командир поступил как гениальный военно-морской тактик.
Гневно распекая вахту и подписывая приказ о жесточайшем наказании в виде малярных работ до конца полярного дня, он сохранял ледяное лицо Торквемады. Но вечером, запершись у себя в каюте, Командир достал из сейфа график очередных отпусков личного состава. Он посмотрел на испорченную белую фуражку с красной полосой, мстительно улыбнулся и вывел напротив фамилий двух наших орнитологов-авангардистов твердую командирскую резолюцию: «+10 суток к отпуску».
Молча. Без лишних слов и объяснений. За отличные показатели в несении службы, так сказать.
Это был высший пилотаж адмиральской дипломатии. Безмолвный, изящный, асимметричный удар в самую политическую печень. Командир на языке цифр и суток дал понять матросам: «Парни, я всё видел. Я всё понял. Выражаю благодарность от лица всего экипажа».
Матросы, черные от битума, красили борт и, скрывая белозубые улыбки, мысленно уже паковали чемоданы домой. Командир смотрел на залив с чувством глубокого экзистенциального удовлетворения. А над базой летали чайки, и ни один замполит больше не чувствовал себя в полной безопасности.
Потому что на флоте тебя обязательно накажут за нарушение Устава, но всегда втихаря премируют за виртуозно выраженную душу коллектива.