Тамара не чувствовала себя. Сидела за поминальным столом, смотрела в одну точку — в узор на скатерти, который Виктор когда-то выбирал сам, в каком-то московском магазине, торгуясь с продавщицей из-за трёхсот рублей. Ей кто-то говорил слова. Она кивала. Пятьдесят один год — и нет человека. Пятьдесят один год, не старик, не больной — просто шёл утром на кухню пить кофе, и сердце остановилось. Вот так.
Подали кутью. Кто-то поднялся с рюмкой. Тамара встала на автомате — и в этот момент в дверь позвонили. Не деликатно, как звонят люди, понимающие, куда пришли, — а долго, требовательно, будто там стояли с повесткой.
Сын Максим вышел открывать. Тамара слышала, как щёлкнул замок — и затихли все голоса в комнате, разом, словно кто-то выключил звук.
Она обернулась.
На пороге стояла девушка. Молодая — лет двадцати трёх, не больше. Живот под ярко-зелёным платьем выпирал огромный, на последнем месяце. Губы накрашены тёмной помадой. Взгляд — спокойный, изучающий, без тени смущения.
— Мне нужна Тамара Ильинична, — сказала она, голосом чётким и деловым, как у человека, который заранее отрепетировал текст. — Я по поводу квартиры. Виктор оформил на меня дарственную.
Рюмка в руке соседки Галины Фёдоровны мелко задрожала.
— Что?.. — Тамара услышала собственный голос будто издалека. — Что вы сказали?
Девушка шагнула в прихожую — без приглашения, просто шагнула, как к себе домой.
— Я Кристина. Кристина Носова. — Она погладила живот ладонью — медленно, почти лениво. — Ребёнок Виктора. Семь с половиной месяцев. Три месяца назад он подарил мне половину этой квартиры, всё нотариально. Документы при мне.
Конверт лёг на стол рядом с кутьёй.
Тамара развернула бумагу. Пальцы не слушались. Договор дарения, круглая печать, подпись мужа — его размашистая, с петлёй на «В», которую она знала тридцать лет. Дата — октябрь. Когда он якобы ездил к институтскому другу в Ярославль...
— Вы... — Тамара подняла глаза. — Вы вообще понимаете, где вы сейчас находитесь?
— Понимаю, — без малейшего колебания ответила Кристина. — На поминках. Но документы имеют силу независимо от обстоятельств. Юридически половина квартиры моя. Я пришла договориться о вселении. Завтра.
— Мама. — Максим шагнул вперёд, голос у него был тихий и страшный. — Уйди в комнату.
— Максим, стой. — Тамара положила ладонь ему на грудь — почувствовала, как он весь напрягся, как натянутый трос. — Стой.
Она повернулась к Кристине.
— Вы завтра не въедете, — произнесла Тамара ровно. — Вы можете оспаривать что угодно. Но сейчас вы уйдёте.
— Хорошо, — Кристина забрала конверт обратно и пожала плечами. — Завтра.
Она приехала завтра. С двумя чемоданами и коробкой. Встала в прихожей, оглядела квартиру хозяйским взглядом.
— Детскую мне отдайте. Мне скоро рожать, ребёнку нужна комната.
— Это комната Максима, — сказала Тамара.
— Максиму двадцать шесть лет, — отрезала Кристина. — Он взрослый мужик. Пусть к своей девушке переезжает. А мне с младенцем где быть — на кухне?
Максим собрал вещи молча. Уходя, обнял мать так крепко, что она едва не заплакала.
— Мам, — сказал он тихо, прямо в висок, — это временно. Слышишь? Я каждый день буду звонить. Мы что-нибудь придумаем. Ты не одна.
— Я знаю, — ответила Тамара. — Иди.
Кристина обживалась быстро. Ела из общего холодильника, на свои продукты клеила стикеры с именем — будто жила здесь давно и делала одолжение, что помечает. Оставляла немытую посуду. Включала телевизор в полночь. Ходила по квартире с видом человека, которому здесь всё принадлежит.
А однажды вечером, когда они оказались вдвоём на кухне, вдруг сказала — просто так, между делом, помешивая чай:
— Виктор говорил, что вы с ним давно чужие. Что вы скучная. Что устал от вас ещё лет десять назад, да всё не мог решиться. Ждал, пока я рожу, — тогда и ушёл бы. Жалко, что не успел.
Тамара смотрела на неё. Долго. Потом встала, вынесла свою чашку в раковину и ушла к себе, не сказав ни слова.
За закрытой дверью она села на кровать и поняла, что не плачет. Слёз не было. Было что-то другое — тяжёлое, медленное, как вода, заполняющая закрытое помещение.
Ночью она взяла телефон Виктора. Пароль — дата их свадьбы, она знала его наизусть. Стала листать переписки.
Кристина была. Сотни сообщений — «солнышко», «скоро будем вместе», «потерпи чуть-чуть, я всё решу».
Но дальше — ещё одна переписка. Некая Юля. Тамара читала и не понимала сначала — те же слова, почти дословно. «Солнышко». «Скоро будем вместе». «Ты же знаешь, как я тебя люблю». Юле было, судя по фотографии, лет двадцать, не больше.
Тамара закрыла телефон. Положила на тумбочку. Посмотрела в потолок.
— Значит, нас было трое, — сказала она в темноту. — Как минимум.
Утром пришла тётя Зина с первого этажа — маленькая, в байковом халате поверх пальто, с пирожками в полотенце.
— Тамарочка, — сказала она с порога, и в голосе у неё было что-то такое, что Тамара сразу поняла: разговор будет непростой. — Я молчала, пока он живой был. Не моё дело. Но теперь... Видела я его в ноябре. В кафе на Садовой. С девчонкой совсем молоденькой — даже моложе этой вот, что у вас живёт. Студентка, наверное.
Тамара налила ей чаю.
— Знаете, тётя Зин... — сказала она тихо. — Я, кажется, совсем его не знала. Тридцать лет рядом — и не знала.
— Вот такие они, некоторые, — тётя Зина покачала головой. — Внешне всё прилично, а внутри...
— Он и Кристину эту обманул, — сказала Тамара вдруг. — Ей тоже обещал жениться. Там ещё Юля какая-то была — ей тоже, наверное. Он всем всё обещал. Просто слова ничего не стоили.
Тётя Зина помолчала, помешивая чай.
— Ну и мерзавец, — произнесла она с чувством.
Кристина начала рожать в три ночи.
Тамара проснулась от крика — резкого, испуганного. Выскочила в коридор. Кристина стояла посреди прихожей, держась одной рукой за стену, другой за живот, бледная до серости.
— Скорую, — выдохнула она. — Пожалуйста.
Тамара набрала. Диспетчер ответила спокойно и устало: пробки, авария на кольцевой, ближайшая бригада — через час, не раньше.
— Час... — повторила Тамара.
Она позвонила в дверь к тёте Зине. Та открыла через десять секунд — будто не спала.
Они вдвоём уложили Кристину на диван в детской. Тётя Зина командовала тихо и спокойно — она в молодости работала в роддоме санитаркой, руки помнили. Тамара держала Кристину за руку и говорила одно и то же, снова и снова:
— Дыши. Вот так. Я здесь. Дыши.
Кристина кричала. Плакала. Один раз позвала маму — беспомощно, по-детски, — и Тамара сжала её руку крепче.
Девочка родилась в четыре двадцать утра. Крошечная, сморщенная, с тёмным пушком на голове. Закричала сразу — тонко, требовательно.
— Живая, — сказала тётя Зина удовлетворённо и перевязала пуповину тем, что нашлось под рукой.
Когда приехала скорая, Кристина лежала, прижимая дочку к груди, и молчала. Потом подняла на Тамару глаза — покрасневшие, мокрые.
— Мама меня выгнала, — сказала она вдруг. — Когда узнала про беременность — просто выгнала. Сказала: разбирайся сама. Виктор говорил — переедем, всё будет хорошо, он всё устроит... Я верила. Думала, раз ребёнок будет — он точно не бросит...
— Он всем нам говорил, что всё устроит, — ответила Тамара тихо. — И никому ничего не устроил.
Они помолчали. В окне светлело небо — тот ранний серый свет, который ещё не рассвет, но уже не ночь.
— Как назовёшь? — спросила Тамара.
Кристина посмотрела на дочку.
— Варя, — сказала она. — Варенька.
Через десять дней, когда Кристина вернулась из роддома, Тамара зашла к ней в комнату. Не с претензией — просто присела на край кровати рядом с кроваткой, где спала Варя, и сказала:
— Слушай, давай по-человечески. Живи полгода — пока на ноги встанешь, пока ребёнок немного подрастёт. Потом ищи работу, ищи жильё. А долю свою в квартире я у тебя выкуплю — продам дачу, возьму в долг, найду деньги.
Кристина смотрела на неё долго.
— Почему? — спросила она наконец. — После всего... я же на поминках к вам вломилась. Я вам такого наговорила на кухне...
— Варя ни при чём, — сказала Тамара. — И ты, в общем, тоже — ни при чём. Он нас обеих обманул. Только я прожила с этим человеком тридцать лет и думала, что знаю его. А ты думала, что он тебя любит. Обе ошиблись.
Максим, когда узнал, приехал и полчаса ходил по кухне, не зная, куда деть руки.
— Мама, — говорил он, — ты понимаешь, что она тебя использовала? Что она специально пришла на поминки? Что она...
— Максим, — перебила Тамара. — Она двадцатитрёхлетняя девчонка, которую бросила мать и обманул женатый мужик. У неё грудной ребёнок и ни рубля. Кем мне её считать — врагом?
Максим остановился. Посмотрел на мать.
— Папина дочка, — сказал он другим голосом. — Варька... Это же моя сестра получается.
— Получается, — согласилась Тамара.
Кристина прожила в квартире больше года. Устроилась в цветочный магазин — сначала на неполный день, потом на полный. Тамара сидела с Варей, пока та была на работе, — поначалу через силу, потом как-то само собой втянулась. Ребёнок был спокойный, большеглазый. И был вылитый Виктор — те же брови, тот же чуть наклон головы.
Дачу продали за два с половиной миллиона. Дачу, которую они с Виктором строили восемнадцать лет — прибивали доски, красили забор, сажали смородину. Тамара подписала документы и не заплакала. Уже не осталось слёз на это.
В день отъезда Кристина стояла в прихожей с коляской и сумками. Варя спала, завёрнутая в розовый плед.
— Тамара Ильинична, — сказала Кристина. И запнулась. — Он мне говорил, что вы с ним давно чужие. Что три года уже как живёте отдельными жизнями. Я думала... я правда думала, что всё честно.
— А мне говорил, что в командировках, — сказала Тамара. — Что проекты сложные. Что скоро всё наладится.
Они смотрели друг на друга.
— Идёт тебе, — вдруг сказала Тамара, кивнув на Варю. — Материнство идёт.
Кристина неожиданно засмеялась — коротко, чуть удивлённо.
— Удачи вам, — сказала она.
— И вам с Варенькой.
Фотография пришла через год. Варя в жёлтом комбинезоне стоит на траве, держится за коляску и смотрит в камеру с видом человека, который только что открыл для себя что-то важное.
Под фото была короткая подпись:
«Спасибо, что не выгнали тогда. Работаю, сняли квартиру недалеко от метро. Варька пошла. Про Виктора думаю по-разному. Но Варька — это хорошо. Это правильно».
Тамара долго смотрела на снимок. Девочка была вылитый Виктор — глаза, брови, этот чуть упрямый наклон подбородка.
Она сохранила фото в отдельную папку. Назвала её — просто: «Варя».
Иногда самые правильные решения — самые трудные. И самые необъяснимые для тех, кто смотрит снаружи. Но именно они и остаются с тобой. Не обиды. Не счёты. Не справедливость. А то, что ты выбрал быть человеком — когда мог не быть.