Он забыл стереть переписку — а вместе с ней стёр всё, что между нами было. Я сидела на холодной лестнице в пижаме с Микки Маусом и думала: рамен ему теперь будет заказывать та, с третьим размером
Я зашла в телеграм с его ноутбука, потому что свой оставила в машине, а нужно было срочно скинуть файл клиенту. Комп даже не был заблокирован. Он крикнул из душа: «Лен, глянь, там рамен в доставке, закажи, плиз, я голодный как волк!» — и я полезла в браузер.
Клиент ждал макет. Я просила его подождать еще двадцать минут. А потом мой взгляд упал на иконку телеграма.
Иконка дернулась. Обновилась. Пришло сообщение.
Я знала, что нельзя. Я из тех женщин, которые не проверяют телефоны. Гордых. Или трусливых? За три года я ни разу не залезла в его переписку. Даже когда подруги шептали: «Лен, он слишком часто стал задерживаться», я отмахивалась. У него проект. У него аврал. У него начальник-идиот.
Но в тот момент, мокрыми пальцами от только что помытой посуды, я открыла чат с контактом «Антон (работа)».
Просто глянуть, не срочное ли. Вдруг уволят.
Антон — это баба.
Я сразу поняла. Женщины всегда это видят. Не в словах даже, а в эмодзи, в запятых, в том, как она отвечает «ага))» с двумя скобочками. Мужик мужику не шлет розочку и не пишет «спокойной ночи, сладких снов» в одиннадцать вечера. Мужик мужику пишет «го в доту» или «сбрось документы», или вообще молчит годами.
А тут была розочка. И «сладких снов». И «целую в носик» в ответ от него.
Я села на стул. Села прямо, спину выпрямила, как учила мама в детстве. Мама всегда говорила: «Лена, если уж судьба бьет, принимай удар стоя. Чтобы падать красиво». Вот я и села ровно. И начала читать.
Сначала были только даты. Месяц назад.
«Дима, ты сегодня будешь на обеде? Я пирожных принесла, домашних, с вишней».
«Ань, ты меня балуешь) Буду, конечно. Где наша поляна?»
Наша поляна. В офисе, где я ни разу не была, потому что он говорил: «Лен, там скука, коллеги — мудаки, зачем тебе это». А тут оказывается, есть поляна. С вишней.
Дальше — больше. Я листала вверх, и экран плыл перед глазами, но я читала. Впитывала. Как губка. Как будто это не про меня, а про какую-то другую Лену, которую предают в каком-то другом фильме.
20 октября. Я помню этот день. У меня была защита проекта перед большим заказчиком. Я готовилась две недели, не спала, нервничала. Он обнимал меня утром и говорил: «Ты лучшая, у тебя все получится. Я сегодня пораньше приду, отметим».
В переписке:
«Дима, она не бесит тебя своими вечными проектами? Ты хоть видишь ее?»
«Ань, она только и делает, что втыкает в макеты. Иногда мне кажется, она замужем за ноутбуком».
«А ты зачем тогда с ней?»
Пауза. Он отвечал через сорок минут.
«Привычка. И ипотека и ребенок. Квартира на нас двоих записана, делить заебешься».
Я закрыла глаза. Квартира. Наша двушка в спальнике, которую мы выбирали вместе, спорили до хрипоты про обои на кухне, а потом мирились в пустой комнате на матрасе. Я вложила в нее материнский капитал и свои накопления за пять лет фриланса. Он — свои. Мы были равными. А он говорил про «делить заебешься».
Я открыла глаза и полезла выше.
Сентябрь. Там было жарко.
«Ань, я схожу с ума. Я вчера представил тебя в этом белье, которое ты показывала... все, увольняйся, идем ко мне домой))
«Дима, ты невозможный))) А она?»
«Она в ванной. Не парься. Она всегда в ванной подолгу, книжки свои читает».
Это было вранье. Я читаю книжки в кровати. В ванной я мою голову и делаю маски, потому что он попросил: «Лен, будь всегда красивой, как в начале». Я старалась. Каждый божий вечер.
Дальше пошли фото.
Я не смотрела. Я просто видела превьюшки — смазанные, темные, но достаточно, чтобы понять: там она. В белье. В том самом, которое «показывала».
Я сидела и смотрела на стену. На обоях была трещина. Мы собирались ее заклеить в выходные. Купили шпаклевку, она стояла в коридоре. Интересно, он пойдет клеить с ней или со мной?
Из душа все еще лилась вода. Он любил подолгу стоять под горячей. Говорил, это расслабляет после работы. Интересно, он думал о ней там, под струями?
Я полезла еще выше.
Август. Тут было начало.
«Привет, ты новый аналитик? Я Дима из маркетинга. С тебя положено))
«Привет)) За что положено?»
«За то, что ты красивая. Кофе в пятницу?»
«А как же твоя девушка?»
«А как же твоя совесть?))»
Она ответила смеющимися смайликами. И согласилась.
Я перемотала вниз, к свежему. Вчера. 15 ноября.
Вчера я сидела с температурой 38.5. Меня колотил озноб, я закуталась в его халат, который пах им, и чувствовала себя маленькой девочкой, которая ждет, что папа придет и пожалеет. Я просила просто принести чай. Он принес. Поцеловал в лоб. Сказал: «Выздоравливай, моя хорошая, я без тебя не могу».
Я поверила. Я всегда верила.
А в телефоне, пока я там умирала и кашляла в подушку, он писал:
«Она врубила какое-то индийское кино, ушла в себя. Лежит, сопит, страшная как смерть. Я сделаю вид, что иду спать на диване, чтобы она не воняла на меня заразой».
«Бедный))) А ко мне приедешь?»
«Заеду за тобой в пятницу. Куплю вина. И того сыра, который ты любишь. Посидим у тебя, пока она тут болеет. Она даже не узнает».
«Ты мой хороший. Целую везде».
«И я тебя».
Я перечитала последнее сообщение три раза.
«Заеду за тобой в пятницу».
Сегодня среда.
Вода в душе перестала шуметь.
Я услышала, как открылась дверь, как он шлепает мокрыми ногами по коридору, насвистывая. Он был в хорошем настроении. Он всегда насвистывал после душа. Раньше меня это умиляло. Казалось, что он счастлив со мной.
Сейчас я поняла: ему просто пофиг. Он счастлив сам по себе. Я тут вообще ни при чем.
Он выйдет сейчас, увидит меня перед ноутом и спросит: «Заказала рамен?».
А я сижу и смотрю на экран. И мне вдруг становится интересно: а что он скажет, когда поймет, что я знаю? Будет врать? Орать? Плакать? У него вообще есть слезы?
Я открыла чат. Навела мышку на аватарку «Антон (работа)». Там была ее фотка в профиль — такая, знаете, офисная, в пиджаке, но с декольте. Умная и сексуальная. Мой антипод.
Я нажала «Удалить чат». Потом «Очистить историю».
Потом я открыла корзину сообщений в телеграме. И удалила оттуда тоже.
Потом я зашла в его сохраненные сообщения. Там была папка «Личное». Я открыла — там лежали ее фото. Штук двадцать. Я выделила все и нажала «Удалить».
Потом я открыла галерею на ноуте. Нашла скриншоты их переписок, которые он делал, чтобы перечитывать, наверное. Удалила.
Потом я хотела залезть в облако, но услышала, что дверь в ванной открылась.
Я закрыла все вкладки. Открыла сайт доставки. Нашла рамен. Поставила таймер на пять минут, чтобы заказ не ушел. Сижу, смотрю на экран.
Он вышел. С полотенцем на бедрах, капли на плечах, пахнет его гелем для душа, который я же ему и купила — древесный, с нотками табака, он любит эту линию. Волосы мокрые, торчат в разные стороны. Лицо расслабленное, довольное. Смотрит на меня, улыбается.
— Ну что, проголодалась? Давай заказывать, я аж ослаб в душе, — он подошел, хотел чмокнуть в макушку.
Я дернулась.
— Не надо.
Резко. Коротко. Как выстрел.
Он замер. Рука зависла в воздухе. Улыбка сползла не сразу, она как-то застыла, а потом медленно стекла вниз.
— Ты чего? Обиделась, что не помог? Так ты же сама сказала полежать, я думал, ты поспишь...
Он пытался нащупать почву. Обычная тактика — сделать вид, что я просто капризничаю.
— Дима, — я встала. Колени не дрожали. Вообще. Как будто я просто вышла вынести мусор. Хотя внутри все тряслось. Но я держала спину прямо. Мама учила. — Когда ты в последний раз смотрел на меня как на женщину?
Он нахмурился. Начал закипать. Это была его стандартная защита — перейти в нападение, если что-то пошло не по плану. Я видела это сто раз. Спор из-за денег — он орет, что я транжира. Ссора из-за его друзей — он орет, что я его контролирую. Всегда он нападал первым.
— Слушай, у меня был тяжелый день. Давай без твоей драмы, а? Устал я от этих качелей. То ты ласковая, то колючая. Определись уже.
— Качели — это когда ты в «Шоколаднице» с Анной сидишь, пока я тут брокколи парю, да? — я сказала это спокойно. Даже вежливо. Как будто погоду обсуждала.
У него дернулась щека. Прямо физически дернулась. Я никогда этого раньше не замечала. Или не хотела замечать. Мелкая деталь, которая выдавала его с потрохами.
— Ты чего несешь? Какая Анна? Антон, что ли? — он попытался засмеяться, но смех вышел деревянным. — Ты с ума сошла? У тебя температура, иди ложись.
— Антон, — кивнула я. — У Антона очень красивая грудь на аватарке. Ты ей пишешь, что я рыба и что сапоги за восемнадцать тысяч. Напиши ей сейчас. Напиши при мне, что всё хорошо. Что я просто дура с температурой.
Он смотрел на меня. Глаза бегали по комнате, по моему лицу, по ноутбуку. Я видела, как он лихорадочно соображает, что я могла прочитать. Могли ли там быть адреса, явки, пароли. Просчитывал ущерб. Как бухгалтер.
— Ты влезла в мой телефон? — тихо спросил он. Очень опасным тоном. Таким тоном он разговаривал с подчиненными, когда те косячили.
— Он сам открылся. Как и твоя совесть. Хотя нет, совесть у тебя запаролена. И двухфакторная аутентификация, да?
— Лена, прекрати. Мы просто общались. Она коллега. У нее проблемы в семье, я поддерживал... — он говорил, а сам тянулся к ноутбуку. Хотел проверить.
— Уже все, — сказала я. — Я все почистила. Не ищи.
Он замер. Рука зависла над мышкой.
— Что значит почистила?
— То и значит. Нет больше вашей переписки. Нет фото. Нет сохраненных сообщений. Пусто. Как в моей голове после трех лет с тобой.
Он побелел. Потом покраснел. Краска залила шею, уши, щеки. Он сжал кулаки. Полотенце чуть не упало.
— Ты не имела права!
— А ты имел право писать ей, что я страшная с температурой? Что я рыба в постели? Что ипотека и ребенок — единственная причина, по которой ты со мной?
Он открыл рот. Закрыл. Открыл снова.
— Это было... это шутки. Мы просто трепались. Мужики же...
— Она не мужик, Дима. Она баба, у которой грудь третьего размера и которая шлет тебе фото в белье. Я все видела. Не надо мне втирать про «просто трепались».
Он сломался. Не в плане совести — в плане тактики. Понял, что врать бесполезно. И тогда он выбрал другую стратегию. Самую подлую.
— Ну и что? — вдруг выпрямился он. — Ну и что, Лена? Да, было. Да, она есть. А ты думала, ты идеальная? Ты вечно в работе, вечно уставшая, вечно с этими своими макетами. Я приходил домой, а ты даже головы не поднимала. Я хотел живой женщины, а не робота!
Я смотрела на него. Слушала. И вдруг поняла — он правда так думает. Он правда считает, что я виновата. Что это я довела его до измены. Классика.
— Я работала, Дима. Чтобы мы могли платить ипотеку. Чтобы у нас было на отпуск. Чтобы ты мог покупать себе кроссовки за пятнадцать тысяч, которые я тебе подарила на день рождения. Помнишь? Ты сказал, это лучший подарок. А потом написал ей, что я дарю только практичные вещи, потому что у меня фантазии нет.
Он моргнул. Про подарок он забыл. А я помнила. Я три месяца откладывала с заказов, чтобы сделать ему сюрприз.
— Это просто слова...
— Слова — это поступки, Дима. Ты писал ей, что я плохая. Ты обсуждал меня. Ты смеялся надо мной. С ней. Той, с кем ты мне изменяешь. Это не просто слова. Это выбор.
Он замолчал. Стоял посреди комнаты, красивый, мокрый, чужой. Полотенце сползло, он его поддернул. Жест был такой домашний, привычный. Я сто раз видела, как он это делает. И сейчас это смотрелось дико.
— И что ты хочешь? — спросил он устало. — Чтобы я ушел? Чтобы извинился?
— Я хочу, чтобы ты ответил на один вопрос. Только честно. В первый и последний раз.
Он напрягся. Кивнул.
— Ты вообще меня любил? Хоть когда-нибудь? Или я просто была удобной?
Он смотрел в пол. Долго. Секунд двадцать. Я считала про себя. Раз, два, три... На двадцати он поднял глаза.
— Любил, — сказал он тихо. — Вначале. Правда.
— А когда перестал?
— Не знаю. Когда ты перестала смеяться. Ты раньше смеялась часто. А потом как будто сломалась внутри. И я не смог тебя починить.
Я усмехнулась. Горько так.
— Я перестала смеяться, потому что ты перестал меня замечать. Я пыталась — ужины готовила, сюрпризы делала, в постели старалась. А ты смотрел сквозь меня. В телефон. В телик. В окно. Куда угодно, только не на меня.
— Мы могли бы поговорить...
— Мы говорили. Я говорила. Ты кивал и делал по-своему.
Повисла тишина. За окном сигналила машина, где-то лаяла собака. Обычный вечер в спальном районе. Обычный конец света.
Он вздохнул. Потер лицо ладонями.
— И что теперь? Разъезжаться? Квартиру продавать? А как же ребенок?
— Не знаю. Я пока не знаю. Знаю только, что оставаться здесь сегодня не могу.
Я взяла со стола свою сумку. Ключи от машины были в кармане куртки. Я накинула куртку прямо на домашнюю футболку — старую, с Микки Маусом, в которой обычно сплю. Волосы растрепаны, под глазами синяки от температуры. Я выглядела ужасно. И мне было плевать.
— Ты куда? — он шагнул ко мне. — Лена, ночь на дворе! Совсем дура? У тебя температура, ты свалишься в подъезде.
— Не свалюсь.
— У тебя даже денег с собой нет! Телефон хотя бы взяла?
Я похлопала по карману. Телефон был.
— Вызову такси. До мамы доеду.
— Мама в другом городе! — он почти закричал. — Ты охренела? Ночью на такси с температурой? Давай хотя бы утром...
— Утром я передумаю. А я не хочу передумывать.
Я обернулась у двери. Он стоял посреди комнаты, такой родной, такой чужой. Красивый. С мокрыми волосами. Мужчина, которому я готовила завтраки три года, стирала носки, выбирала шампунь, рождала с ним планы на будущее, рожала ребенка.
— Ты забыл стереть переписку, Дима. А вместе с ней ты стер всё, что между нами было. Сделаем вид, что этого всего не случилось? Не выйдет. Я не умею делать вид.
— Лена...
— Она будет у тебя в пятницу? — перебила я.
Он молчал.
— Передай ей, что сыр, который она любит, — «Ламбер». Он в пятерке продается. Если успеете до закрытия.
Я вышла в подъезд. Дверь щелкнула замком. Я спустилась на один пролет, села на холодную бетонную ступеньку и выдохнула. Только сейчас заметила, что у меня трясутся руки. И ноги. И вообще вся.
Я сидела на лестнице, в куртке поверх пижамы, с температурой 38.5, и смотрела на облупившуюся краску на стене. Где-то сверху хлопнула дверь. Он не вышел.
Я полезла в карман за телефоном, чтобы вызвать такси, и вдруг поняла.
Я забыла спросить про рамен.
И это почему-то добило меня больше, чем всё остальное. Я просидела на лестнице еще минут десять, тупо глядя в экран, а потом набрала маму.
— Мам, привет. Нет, ничего не случилось. Просто можно я приеду? Да, сейчас. На такси. Мам, не начинай. Просто открой дверь.
Я нажала отбой. Вызвала такси. Встала.
И пошла вниз, считая ступеньки. На каждой думала: а вот здесь мы с ним целовались, когда возвращались пьяные с Нового года. А здесь он нес меня на руках, потому что я подвернула ногу. А здесь мы ругались, потому что он опять забыл купить хлеб.
Теперь это всё был мусор. Как та переписка, которую я удалила. Как три года жизни, которые кто-то просто взял и стер.
Выйдя из подъезда, я вдохнула холодный ноябрьский воздух. Пахло мокрым асфальтом и выхлопными газами. Где-то во дворе орала пьяная компания. Обычный вечер. Обычный конец света.
Я подумала: интересно, он сейчас ей пишет? Или сначала выдохнет, а потом напишет? Или вообще не напишет — побоится, что я вернусь и прочитаю?
Такси подъехало через пять минут. Я села на заднее сиденье, назвала адрес мамы и закрыла глаза. Водитель спросил: «Холодно сегодня, да?». Я кивнула.
Холодно. Очень холодно.
Особенно когда понимаешь, что греться больше не у кого.
Утром я проснулась от того, что мама пихала мне градусник. Я лежала на ее диване, в ее халате с цветочками, и смотрела в потолок.
— Тридцать семь и два, — объявила мама. — Спала температура. Может, не зря сбежала?
Я промолчала.
— Расскажешь?
— Не сейчас.
Мама вздохнула и ушла на кухню. Оттуда запахло блинами. В детстве, когда я болела, она всегда пекла блины. Считалось, что это лечит.
Я взяла телефон. Три пропущенных от Димы. И сообщение:
«Лен, давай поговорим. Я дурак. Прости. Приезжай домой».
Домой.
Я смотрела на это слово и пыталась понять, где теперь мой дом. Там, где ипотека и кот? Или здесь, где пахнет блинами и мама вздыхает на кухне?
Я набрала ответ:
«Я удалила переписку. Все фото. Всё. Но из головы не удалишь. Я помню каждое слово. Ты называл меня рыбой. Ты писал, что я страшная. Ты выбирал ее. А теперь хочешь, чтобы я приехала и сделала вид, что ничего не было? Не выйдет, Дима. Я не умею делать вид».
Отправила. Выключила звук.
Мама принесла блины со сгущенкой.
— Ешь, доча. Потом разберешься.
Я ела и смотрела в окно. За окном был обычный серый ноябрь. Без него.
И вдруг я поняла, что не плачу. Совсем. За всю ночь ни слезинки.
Наверное, это и есть конец. Когда слез уже нет. Когда внутри сухо и пусто, как в пустой квартире после переезда.
Я доела блин и потянулась за вторым.
В животе заурчало. Температура спала. Жизнь, сука, продолжалась. Даже когда очень хочется, чтобы она остановилась и дала перевести дух.
В телефоне мигнуло новое сообщение. Я не стала смотреть.
Я просто жевала блин и думала: а рамен-то я так и не заказала. И уже не закажу. Никогда.
Потому что рамен — это было наше. А теперь нет ничего нашего.
Только блины мамы. И пустота в груди. И впереди — длинный, холодный ноябрь. И целая жизнь, в которой нужно заново учиться быть одной.
Я откусила еще кусок.
Ничего. Переживу.
Я всегда переживала.
Даже когда он забыл стереть ту чертову переписку. Даже когда стер всё, что между нами было.
Переживу и это.